. Только теперь руинами грозило стать её собственное сердце, которое против воли начало отстраивать себя вокруг этого сложного, сломанного, но отчаянно борющегося человека. *** Лена ошиблась, она поняла это в тот момент когда Питер вернулся в квартиру пошатываясь. — Детка, я пришёл, — пьяный голос Питера был похлеще пощёчины, она осторожно выглянула в коридор. Мужчина пытался справится с обувью, в одной руке у него было зеркало, квадратное, завернутое в пленку, а в другой бутылка дорогого алкоголя, который видимо уже заканчивался. — О, ты дома, — Питер улыбнулся непонятной, слегка неадекватной улыбкой, — Идём обниматься, я соскучился! Всё внутри Лены превратилось в лёд. Она стояла, вцепившись в косяк двери, наблюдая, как этот человек, в котором она только что начала видеть проблески силы, снова разваливается на её глазах. Запах дорогого коньяка, смешанный с потом и отчаянием, ударил в нос. Он протягивал к ней руки, держа в одной зеркало — символ обещанного исправления, а в другой — бутылку, символ падения. — Питер, — её голос прозвучал чужим, металлическим. — Отдай бутылку. — А что? — он притворно-обиженно надулся, пошатываясь на месте. — Это же... для праздника! Я же молодец! Зеркало купил! Работу сделал! Можно ведь? — Нет, — четко проговорила девушка протягивая руку, — Отдай! — Отдам, — поворчал мужчина и поставив зеркало на пол сократил дистанцию до Лены и обнял её, прижавшись, — Если ты вырываться не будешь... — Питер, — голос сдавило от отчаяния, — Перестань. — Не могу, — пьяный мужчина в полной неосознанности выпустил бутылку из рук и стал целовать девушку везде где дотягивался. Лена в один момент оторопела, а потом ударила по болевыми точкам, так как учили на курсах самообороны, Питер сжался в болезненный комок перед её ногами и закряхтел. — Ты не сдержал слово, сорвался, — холодно проговорила девушка сжимая кулаки, — Но я тебя не обвиняю, ведь это болезнь. Питер в одно мгновение протрезвел, осознав, что произошло: — Прости, — сдавленно проговорил он, — Я...я не хотел... — слезы вдруг хлынули из глаз Питера, он не контролировал себя, не мог. Лена стояла над ним, дыша рвано и часто, сжатые кулаки дрожали. Боль от его губ на своей коже горела, смешиваясь с ледяной яростью и… бесконечной, всепоглощающей жалостью. Перед ней лежал не насильник, а сломленный, рыдающий ребёнок, который только что осознал глубину своего падения. Он рыдал, сгорбившись на полу рядом с разбитой бутылкой, в луже дорогого коньяка, который теперь пах просто отравой. Его тело сотрясали спазмы, слёзы текли по лицу, смешиваясь со следами её ударов. — Прости… прости… я не хотел… не могу… не могу так больше… Она сделала шаг назад, потом ещё один. Инстинкт кричал: «Убеги! Запрись!». Но врач в ней видел пациента в состоянии острого психоза, смешанного с алкогольным опьянением и глубоким эмоциональным срывом. А та девушка, что до сих пор помнила его руки, несущие её… та девушка не могла его оставить. «Это болезнь», — прошептала она про себя, повторяя как мантру. Но от этого не было легче. Она подошла к кухне, налила стакан холодной воды, намочила полотенце. Вернулась и, осторожно, как к раненому зверю, опустилась рядом на колени. — Пей, — сказала она твёрдо, поднося стакан к его губам. Он пытался пить, давясь и захлёбываясь слезами. Она вытерла ему лицо мокрым полотенцем, резкими, но не жестокими движениями. — Встань, — приказала она. — Не можешь сам — помогу. Но ты встаёшь и идешь в ванную. Ты воняешь. Коньяком и страхом. Он, всё ещё рыдая, попытался подняться, опираясь на неё. Она встала, приняв его вес, и, стиснув зубы, повела в ванную. Посадила на край ванны, повернула кран с холодной водой. — Умойся. Он покорно сунул голову под ледяную струю, закашлялся, застонал, но вода, смешиваясь со слезами, понемногу приносила отрезвление. Жестокое, горькое отрезвление. Лена стояла у двери, скрестив руки на груди, наблюдая. Внутри всё кричало от боли и предательства. Он сорвался. Он напал на неё. Но худшим было не это. Худшим было то, что она поняла. Поняла этот отчаянный, пьяный, исковерканный порыв — не к насилию, а к единственному источнику тепла в его личном аду. К ней. И эта мысль была ужаснее всего. Когда он наконец выключил воду и поднял на неё опухшее, покрасневшее лицо, в его глазах уже не было тумана. Там был чистый, неприкрытый ужас и стыд. — Лена, я… я не знаю, что на меня нашло… Я… — Молчи, — перебила она. Её голос был тихим, но таким острым, что он замолчал. — Соберись. И выйди. Он выполнил, двигаясь как автомат. Вышел в гостиную в мокрых штанах и футболке, остановившись посреди комнаты, не зная, куда деться. Она указала на диван. — Сиди. Он сел. Она прошла на кухню, собрала осколки бутылки, вытерла пол. Каждое движение было резким, отрывистым. Потом взяла свёрток с зеркалом, прислонённый к стене, и принесла его в гостиную. Поставила перед ним на журнальный столик. — Ты купил зеркало, — сказала она. — Как и обещал. И ты сорвался. Как я, в общем-то, и ожидала, но позже. Значит, процесс идёт. Просто с откатом. Он смотрел на свёрток, потом на неё. — Как ты можешь так… спокойно? — Я не спокойна, — её голос дрогнул, выдавая напряжение. — Я в ярости. Я в ужасе. Мне противно. Но я также вижу биохимический сбой в твоём мозгу, усугублённый стрессом и старой травмой. Ты не справился с давлением «нормальности». Сорвался на самый простой и быстрый способ бегства. А потом, в опьянении, попытался найти подтверждение, что ты ещё живой, ещё способен что-то чувствовать… самым примитивным способом. Я это вижу. Но это не оправдание. Это объяснение. И оно не делает мне менее больно. Он закрыл лицо руками. — Уходи, — прошептал он. — Пожалуйста, просто уходи. Возьми свой контракт, устройся в больнице и забудь. Я… я чудовище. Я всё испортил. — Да, испортил, — согласилась она. — Испортил сегодняшний день. Возможно, и моё доверие. Но ты не испортил всего. Потому что неделю назад ты бы не купил зеркало. Ты бы не пошёл в офис. Ты бы просто напился и не помнил ничего. А сегодня ты помнишь. И тебе стыдно. Это — прогресс. Он смотрел на неё, не веря своим ушам. — Ты… останешься? После… этого? — Не знаю, — честно ответила она. Её собственные чувства были спутанным клубком. — Но я не уйду сегодня ночью. Потому что сейчас у тебя абстиненция, смешанная с острым чувством вины. Это опасная комбинация. А я всё ещё твой врач. Дежурный врач. Она села в кресло напротив, отгораживаясь от него пространством и холодом в голосе. — Теперь слушай. Ты выпьешь успокоительное, которое я тебе дам. Ты ляжешь спать. Завтра мы выбросим это зеркало. Вместе. Потому что старое зеркало разбил ты в гневе на себя. А это… это зеркало куплено в день срыва. Оно тоже должно уйти. А потом мы купим новое. Когда ты будешь действительно готов в него смотреть. Понял? Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — А теперь… — её голос наконец сломался, — если ты ещё раз тронешь меня без моего разрешения, я сломаю тебе руку. По-настоящему. Не как сегодня. Понял? — Понял, — выдохнул он, и в этом слове была вся его сокрушённость. Она дала ему таблетку, проследила, чтобы он лёг, и ушла в свою комнату. Закрыв дверь, она прислонилась к ней и, наконец, позволила себе затрястись. Слёзы текли по щекам беззвучно. От злости, от страха, от жалости и от страшного понимания: она пересекла черту. Она уже не могла относиться к нему только как к пациенту. Произошло что-то непоправимое. И ей теперь предстояло решить — сможет ли она когда-нибудь простить этот срыв, это пьяное, отчаянное нарушение её границ. И сможет ли она отделить болезнь от человека, которого, против всей логики и воли, всё ещё любила. В том, прежнем, и в этом, сломанном, но всё ещё борющемся.