лава
Текст...
Чтобы не быть достойным
— Так что вы думаете случилось, из-за чего если быть точнее? Снова серьезный мужчина в очках спрашивал о личном, и снова Питер сидел напротив него стараясь расслабиться. — Возможно слишком много свободы, я был к ней не готов. — Свобода? Какое интересное слово. И что же было в этой свободе? — Работа, — Питер сморщился вспоминая встречу, — Их осуждающие взгляды... — А может быть вам просто казалось, что они вас осуждали? — Казалось? — Питер удивился на мгновение и тут же скривился, — Нет, они чувствовали недостойного человека перед собой, того кто просрал свою жизнь... Психолог мягко покачал головой, не записывая ничего в этот раз. — «Просрал свою жизнь» — это очень сильная, очень конкретная оценка. Чья это оценка, Питер? Их? Или ваша собственная, которую вы проецируете на них? Питер замер, словно его ударили. Он открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли. Он смотрел перед собой, не видя кабинета, а видя те самые лица в офисе. Растерянные, удивлённые, даже испуганные… но были ли они осуждающими? Или это он сам читал в них осуждение, потому что ожидал его? Потому что сам себя уже давно осудил и приговорил? — Я… — его голос сорвался. — Не знаю. — Давайте представим иначе. Вы пришли, неожиданно для всех, включая себя. Вы были бледны, нервны, ваши руки дрожали. Но вы задавали вопросы. По делу. Вы вскрыли серьёзную проблему с поставками, на которую они закрывали глаза. Что они могли чувствовать в этот момент, кроме растерянности? Может быть, даже… страх? Потому что появился тот, кто может спросить с них по-настоящему. Питер медленно переваривал эти слова. Страх? Не презрение, а страх? Это переворачивало всё с ног на голову. — Они боялись меня? — Возможно. Или, как минимум, той ответственности, которую вы олицетворяли. А вы, чувствуя их напряжение, тут же списали его на своё «недостойное» состояние. И тогда… что стало самым простым способом сбежать от этого чувства? От этой давящей, пугающей ответственности и собственного стыда? — Выпить, — прошептал Питер, удивляясь, — И тогда я выпил. чтобы стать снова недостойным! — Именно, вот мы и добрались до простой истины… До простой и страшной истины, — тихо закончил психолог. — Вы боитесь быть достойным. Потому что быть достойным — значит нести ответственность. За компанию, за людей, за себя. А быть «недостойным», «просравшим всё» — это, как ни парадоксально, комфортная позиция. С вас меньше спрашивают. Вы оправдываете своё бездействие. И алкоголь — идеальный инструмент для этого. Он моментально возвращает вас в эту удобную, привычную роль жертвы, за которую никто не ждёт ничего хорошего. В кабинете воцарилась тяжёлая тишина. Питер сидел, сгорбившись, словно эти слова физически давили на него. Они резали правдой, больнее любого обвинения. — Это… мерзко, — выдохнул он наконец. — Это — защитный механизм, — поправил психолог. — Очень мощный и разрушительный. И теперь, когда мы его видим, мы можем с ним работать. Не со «спивающимся неудачником», а с человеком, который боится собственной силы и успеха. Это уже другая история. Более сложная, но и более честная. *** Питер вышел из кабинета не опустошённым, а оглушённым. Как будто с него сорвали грязный, прилипший плащ, под которым оказалась не гниющая плоть, а просто старая, незажившая рана. Болезненная, но… настоящая. Лена ждала его в коридоре. Она посмотрела на его лицо — не было ни злости, ни стыда, только глубокая, сосредоточенная задумчивость. — Как? — осторожно спросила она. — По-другому, — ответил он, медленно подбирая слова. — Он сказал… что я боюсь быть нормальным. Потому что тогда придётся отвечать. А так… так проще. Он посмотрел на неё, и в его глазах читалось отчаянное желание, чтобы она его поняла. — Я не специально, Лена. Я просто… привык к роли несчастного. Она стала моим домом. Она кивнула, не выражая ни осуждения, ни жалости. — Дом можно перестроить. Если есть фундамент. А он, кажется, есть. Ты же сегодня утром опять капусту резал без напоминаний. На его губах дрогнуло что-то вроде улыбки. — Да. Резал. По дороге домой он был молчалив, но не угрюм. Он что-то обдумывал. Когда они зашли в квартиру, он не потянулся к балкону за сигаретой. Он подошёл к окну и просто постоял, глядя на улицу. — Знаешь, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Я думаю, мне нужно позвонить брату. Не по делу. Просто… позвонить. Сказать, что я… в процессе. Что бывают срывы. Но что я в процессе. Лена замерла у стола, где раскладывала привезённые Анной витамины. Это было огромно. Признание перед тем, чьё мнение для него было важнее всего. — Ты уверен? — Нет, — честно ответил он. — Но я должен. Иначе… иначе я так и буду бояться его разочарования больше, чем хотеть его поддержки. А я… я, кажется, хочу поддержки. Он взял телефон, долго смотрел на экран, потом вышел на балкон — на этот раз без сигареты — и закрыл за собой дверь. Лена не стала подслушивать. Она принялась готовить ужин, но всё её существо было напряжено, прислушиваясь к приглушённым звукам за стеклом. Она слышала обрывки фраз: «Да… лучше… Сорвался, но… Нет, не надо приезжать… Справляюсь… Она помогает…» Разговор длился недолго. Когда Питер вернулся, его глаза были влажными, но лицо — светлым, каким-то разглаженным. — Он сказал… что гордится мной. За то, что признал проблему и борюсь. И что ему, чёрт возьми, надоело делать вид, что всё в порядке, когда он знал, что я убиваю себя. Питер сел на диван, опустив голову на руки. — Боже, Лена… я столько времени потратил на то, чтобы прятаться от него… А он просто ждал, когда я попрошу о помощи. Он плакал. Тихо, без рыданий. Э