Точно Виктор сказать не мог: как только он подошёл к солдатам, откуда-то появились ещё двое, скрутили ему руки за спиной. Первые двое накинули на голову мешок — через ткань он едва видел что-то.
Он попытался задать вопрос — куда его ведут и за что — и тут же получил прикладом. Первый удар — в грудь, воздух выбило. Второй — в лицо. Он задохнулся и чуть не упал, но его подхватили и потащили дальше.
Двери. Гермодвери. Переходы.
Он пытался считать шаги, двери, повороты — сбивался. Паниковал. Сердце било так, что мешок на голове будто дышал вместе с ним.
Потом — резкая остановка.
Руки исчезли.
Мешок сорвали — и яркий свет ударил в глаза так, что Виктор на секунду ослеп.
Ему не дали прийти в себя. Толкнули вперёд — он не удержался и упал на холодный бетон. Позади прогремела гермодверь, щёлкнули замки.
Его заперли.
Где?
Виктор поднялся на четвереньки, потом на ноги, потёр глаза и огляделся.
Бетонная коробка. Пять на пять. Стены зелёные. Пол и потолок синие. Краска местами облупилась. Над головой болтается одна лампочка. Ни окон, ни выходов. Пахнет хлоркой.
Камера.
И гермодверь — настоящая, тяжёлая, с замками.
По спине пробежал холодок: гермодвери ведь не только от самосбора защищают.
Они ещё и звуки глушат.
Реальные, во всяком случае.
Сколько бы он ни бился, сколько бы ни орал — никто не услышит.
Страх сжал сердце так, что впервые за долгое время Виктор начал мыслить почти ясно — и от ясности стало только хуже.
Если за ним пришли военные, значит дело дрянь.
Значит, он сделал что-то, что привлекло внимание партии.
В плохом смысле.
А те, кто привлекал внимание партии, исчезали.
Виктор знал, как это работает. Ты живёшь, работаешь, меняешь талоны, молчишь где надо, улыбаешься где положено — а потом бац, и тебя нет.
И самое страшное — не то, что тебя не стало.
Самое страшное — что остальные делают вид, будто тебя никогда и не было. Потому что так безопаснее. Потому что так принято. Потому что если спросишь — могут прийти и за тобой.
Иногда, если повезёт, семья остаётся в ячейке. Тихо, аккуратно, оглядываясь. Если не повезёт — опустеет вся ячейка. За одну ночь. И потом туда заселят других. Тех, кто будет говорить правильные вещи.
Вот дерьмо.
Неужели за брак? Ступин, сука, сдал?
За брак. За железки.
От отчаяния хотелось кричать, плакать, колотить в дверь и умолять.
В стену была вмурована деревянная лавка — видимо, теперь это и кровать.
Виктор сел на неё и закрыл лицо руками.
Он не знал, что будет дальше. Не знал, чего от него хотят. Не знал, что ему делать.
Он вообще ничего не знал.
Сколько времени он провёл здесь — Виктор перестал понимать.
Свет выключали на несколько часов — это была “ночь”. Потом включали — “день”. Два раза в день приносили еду: жестяная посуда, никаких приборов. Концентрат приходилось есть руками, как животному. Вода пахла тухлятиной.
Ещё выдали ведро. Вместо туалета. Забирали только вечером и утром приносили снова.
Про водку и сигареты речи, конечно, не было.
Первые сутки Виктор о них даже не думал — страх держал горло, как ремень. Он ждал, что в следующий раз дверь откроется, его выволокут и…
А потом страх начал уставать.
Уступил место обречённости.
И тогда пришла ломка.
Его знобило, потом бросало в жар. Рвало. Он мог провалиться в темноту и очнуться от такой головной боли, что хотелось разбить лоб о бетон, лишь бы стало хоть на секунду тише.
Иногда приходил “доктор”. Или просто человек в белом халате. Виктор называл его доктором, потому что так проще.
Тот ставил уколы. Давал таблетки. Светил фонариком в глаза. Задавал вопросы. А потом Виктор почти всегда терял сознание.
После визитов становилось легче — физически.
Потому что спать он, казалось, разучился.
И даже если бы был нормальным, всё равно бы не уснул.
Потому что ночью тут начиналось такое, от чего любой другой давно поехал бы башкой.
Сначала — звуки.
Копошение в стенах. Скрежет. Будто что-то царапает бетон изнутри. Грызёт. Ищет слабое место.
Виктор старался не думать. Говорил себе: “Дом живой. Дом шумит. Дом старый.”
Но это было не самым страшным.
В одну из ночей он сидел на лавке, прислушиваясь, пытаясь понять — приближаются шорохи или уходят.
И тогда он услышал смех.
Живой, звонкий, будто кто-то стоит за дверью и веселится.
На секунду Виктору показалось, что…
Нет. Дверь закрыта. Он встал, подошёл, ощупал металл. Замки на месте.
— Представляешь, сидит там, в собственном говне и блевотине. Страдает. Вот идиотина, — снова засмеялся мужской голос.
— А сын его героем считал, — отозвался другой, женский. Она издевательски хихикнула. — Всем хвалился, что отец — ликвидатор. Представляешь, эта мразь — герой?