Выбрать главу

Точно Виктор сказать не мог: как только он подошёл к солдатам, откуда-то появились ещё двое, скрутили ему руки за спиной. Первые двое накинули на голову мешок — через ткань он едва видел что-то.

Он попытался задать вопрос — куда его ведут и за что — и тут же получил прикладом. Первый удар — в грудь, воздух выбило. Второй — в лицо. Он задохнулся и чуть не упал, но его подхватили и потащили дальше.

Двери. Гермодвери. Переходы.

Он пытался считать шаги, двери, повороты — сбивался. Паниковал. Сердце било так, что мешок на голове будто дышал вместе с ним.

Потом — резкая остановка.

Руки исчезли.

Мешок сорвали — и яркий свет ударил в глаза так, что Виктор на секунду ослеп.

Ему не дали прийти в себя. Толкнули вперёд — он не удержался и упал на холодный бетон. Позади прогремела гермодверь, щёлкнули замки.

Его заперли.

Где?

Виктор поднялся на четвереньки, потом на ноги, потёр глаза и огляделся.

Бетонная коробка. Пять на пять. Стены зелёные. Пол и потолок синие. Краска местами облупилась. Над головой болтается одна лампочка. Ни окон, ни выходов. Пахнет хлоркой.

Камера.

И гермодверь — настоящая, тяжёлая, с замками.

По спине пробежал холодок: гермодвери ведь не только от самосбора защищают.

Они ещё и звуки глушат.

Реальные, во всяком случае.

Сколько бы он ни бился, сколько бы ни орал — никто не услышит.

Страх сжал сердце так, что впервые за долгое время Виктор начал мыслить почти ясно — и от ясности стало только хуже.

Если за ним пришли военные, значит дело дрянь.

Значит, он сделал что-то, что привлекло внимание партии.

В плохом смысле.

А те, кто привлекал внимание партии, исчезали.

Виктор знал, как это работает. Ты живёшь, работаешь, меняешь талоны, молчишь где надо, улыбаешься где положено — а потом бац, и тебя нет.

И самое страшное — не то, что тебя не стало.

Самое страшное — что остальные делают вид, будто тебя никогда и не было. Потому что так безопаснее. Потому что так принято. Потому что если спросишь — могут прийти и за тобой.

Иногда, если повезёт, семья остаётся в ячейке. Тихо, аккуратно, оглядываясь. Если не повезёт — опустеет вся ячейка. За одну ночь. И потом туда заселят других. Тех, кто будет говорить правильные вещи.

Вот дерьмо.

Неужели за брак? Ступин, сука, сдал?

За брак. За железки.

От отчаяния хотелось кричать, плакать, колотить в дверь и умолять.

В стену была вмурована деревянная лавка — видимо, теперь это и кровать.

Виктор сел на неё и закрыл лицо руками.

Он не знал, что будет дальше. Не знал, чего от него хотят. Не знал, что ему делать.

Он вообще ничего не знал.

Сколько времени он провёл здесь — Виктор перестал понимать.

Свет выключали на несколько часов — это была “ночь”. Потом включали — “день”. Два раза в день приносили еду: жестяная посуда, никаких приборов. Концентрат приходилось есть руками, как животному. Вода пахла тухлятиной.

Ещё выдали ведро. Вместо туалета. Забирали только вечером и утром приносили снова.

Про водку и сигареты речи, конечно, не было.

Первые сутки Виктор о них даже не думал — страх держал горло, как ремень. Он ждал, что в следующий раз дверь откроется, его выволокут и…

А потом страх начал уставать.

Уступил место обречённости.

И тогда пришла ломка.

Его знобило, потом бросало в жар. Рвало. Он мог провалиться в темноту и очнуться от такой головной боли, что хотелось разбить лоб о бетон, лишь бы стало хоть на секунду тише.

Иногда приходил “доктор”. Или просто человек в белом халате. Виктор называл его доктором, потому что так проще.

Тот ставил уколы. Давал таблетки. Светил фонариком в глаза. Задавал вопросы. А потом Виктор почти всегда терял сознание.

После визитов становилось легче — физически.

Потому что спать он, казалось, разучился.

И даже если бы был нормальным, всё равно бы не уснул.

Потому что ночью тут начиналось такое, от чего любой другой давно поехал бы башкой.

Сначала — звуки.

Копошение в стенах. Скрежет. Будто что-то царапает бетон изнутри. Грызёт. Ищет слабое место.

Виктор старался не думать. Говорил себе: “Дом живой. Дом шумит. Дом старый.”

Но это было не самым страшным.

В одну из ночей он сидел на лавке, прислушиваясь, пытаясь понять — приближаются шорохи или уходят.

И тогда он услышал смех.

Живой, звонкий, будто кто-то стоит за дверью и веселится.

На секунду Виктору показалось, что…

Нет. Дверь закрыта. Он встал, подошёл, ощупал металл. Замки на месте.

— Представляешь, сидит там, в собственном говне и блевотине. Страдает. Вот идиотина, — снова засмеялся мужской голос.

— А сын его героем считал, — отозвался другой, женский. Она издевательски хихикнула. — Всем хвалился, что отец — ликвидатор. Представляешь, эта мразь — герой?