— Твою мать…
Виктор выстрелил.
Пуля ударила в лоб — и Швер только качнулся. Будто кто-то толкнул его плечом. И снова пошёл.
Виктор выстрелил ещё. Ещё.
Противогаз лопнул. Стекло разлетелось. Под резиной показалось лицо — вытянутое, изломанное, покрытое перьями, с мокрым клювом вместо нормального рта.
— Сдохни…
Он всадил ещё одну — в грудь. Не в “сердце”, а туда, где у человека должно быть сердце.
И тварь наконец остановилась.
Застыла на секунду — будто прислушиваясь — и рухнула на бетон.
Кровь пошла густо, тёмно, неправильно. Растеклась лужей. Подползла к сапогам Виктора.
Виктор прислонился к стене и пытался отдышаться.
Хотелось сорвать противогаз и вдохнуть полной грудью.
Нельзя.
Он поднял рацию.
— Один из бойцов… подвергся изменению. Ликвидирован.
Пауза. Статика.
— Опишите характер изменения, — спокойно сказала Волкова.
— Блядь, — прошептал Виктор и опустился на корточки, чтобы не смотреть в лицо, которое уже не было лицом. — Перья. Деформация конечностей. Жёлтые глаза. Когти. Поведение агрессивное. Реакция на выстрелы… снижена.
Статика зашипела сильнее.
Что-то ответили — но слова утонули в помехах.
— Повторите, — сказал Виктор и поднялся.
Тишина.
Полная.
И в ней — тихий, детский голос. Прямо в ухо. Не из рации. Или из рации?
— Папа?
Виктор застыл.
— Что…
Щёлк.
Включился свет.
Загорелись лампы вдоль коридора — одна за другой, почти одновременно, как будто этаж проснулся. Глаза, привыкшие к темноте, резануло так, что на секунду Виктор ослеп.
Но даже через боль он увидел главное.
Все двери.
Все гермодвери.
Открыты.
Распахнуты настежь.
— Мать твою…
Он развернулся и побежал.
Бежал так, как бегут не “по уставу”, а потому что тело знает: если остановишься — тебя догонят.
Противогаз душил. Стёкла запотевали. Пистолет дрожал в руке. Он уже понимал: на одну тварь ушло слишком много. На десяток — у него просто не хватит ни патронов, ни времени.
Нужно выжигать этаж целиком.
Только бы успеть.
Мимо распахнутых дверей выползали существа.
Это были жильцы.
Изломанные фигуры в лохмотьях. Перья вместо кожи. Клювы вместо ртов. Руки — как крылья, но с когтями. Ноги выгнуты назад, будто их переломали и собрали заново неправильно.
Они были как Швер.
Только хуже.
Их было много.
— Дерьмо… дерьмо…
Он бежал почти вслепую. Эхо шагов — уже не его. Уже целого коридора.
И тут он запнулся.
Нога поймала какую-то балку — или кусок плитки — и мир перевернулся. Он полетел вперёд, ударился, проехался лицом по бетону так, что искры брызнули в голове.
Боль была яркая, оглушающая.
На секунду — темнота.
Когда он пришёл в себя, он понял: лежит на полу… внутри ячейки.
У порога.
За спиной — гермодверь.
Она захлопнулась с глухим ударом.
И зелёный сигнал над ней погас.
Секунда.
И загорелся красный.
Красный — самосбор.
Всегда.
— Нет… — прохрипел Виктор.
Он поднялся на четвереньки. Плечо болело так, будто его выворачивали из сустава. Правая рука почти не слушалась. Одно стекло противогаза треснуло, но держалось.
Он потянулся к кобуре.
Пусто.
Пистолет потерял. Фонарь — тоже.
В ячейке был почти непроглядный мрак. Только красная лампа давала мутный свет, которым можно было увидеть… достаточно.
Не нужно было даже смотреть долго.
Он узнал обои. Узнал квадраты на полу. Узнал дрянную мебель “по распределению”. Узнал куртку на вешалке.
Узнал гору детских ботинок у двери.
Серёжа всегда сваливал их кучей. Нина ругалась. Серёжа смеялся. Потом опять сваливал.
Это была его ячейка.
Холодная.
Мёртвая.
Пустая.
Рация захрипела где-то на груди.
— …мёнов?!… отвечайте… Семёнов?!…
Голос Волковой был едва слышен.
Виктор сидел, прижимаясь спиной к стене, и пытался вдохнуть.
Противогаз душил сильнее. Фильтр уже пах чужим потом и страхом.
Лёгкие горели.
Сознание мутнело.
Надо снять противогаз.
Если не снять — он просто отключится.
Если снять — он вдохнёт то, что здесь уже началось.
Красная лампа не ошибается.
***
— Поздравляю вас, товарищ Семёнов, — сказал майор Макаренко. — Вы справились.
Он улыбался — слишком правильно, слишком ровно, но в этой улыбке всё равно было что-то тёплое, человеческое. И рука его была настоящая: живая ладонь, пальцы, тепло.
Он протянул её Виктору — и Виктор принял.
Рука подняла руку. Тело поднялось.
— Я… справился, — сказал Виктор. Голос был его. Только внутри — будто пусто. Будто слова прошли мимо него, как воздух.