А так…
Она молчала.
— Отопление выключили, — сказала она наконец. — Одевайся теплее.
Мама зашла в комнату и, опустившись на корточки, подняла будильник. Повертела его перед глазами, потом поставила обратно на тумбочку.
— Сломался, — едва слышно прошептала она.
Серёже снова захотелось спрятаться под одеяло. Ему стало так стыдно. Он ведь всегда всё ломал. Или делал неправильно. Или забывал что-то сделать.
Когда папа уходил, он сказал Серёже, что теперь Серёжа будет мужчиной в доме. Но папа ничего не ломал — наоборот. Он чинил вещи. Даже собирал новые. И мама рядом с ним улыбалась.
— Завтрак уже готов, — мама поставила будильник на полку. Стекло треснуло, а стрелки безвольно повисли на цифре шесть. — Одевайся теплее, — повторила она и, напоследок, дёрнула шнурок выключателя.
Загорелась грязная лампочка, висящая под серым бетонным потолком.
Комнатка была небольшой, но тут вполне помещались раскладное кресло, на котором Серёжа и спал, шкаф с одеждой и всяким барахлом, тумбочка и письменный стол со стулом, за которым он делал уроки.
Рядом с креслом была батарея. Серёжа вытянул руку и, сам не понимая зачем, дотронулся до неё.
Ледяная.
Действительно выключили.
Последнее время часто случались аварии: оставляли весь этаж без воды. Чинили быстро — всего неделя или две, — но дед постоянно ругался и говорил, что в его время любую проблему могли решить за два дня “молотком и такой-то матерью”.
Какой матерью — Серёжа так и не понял.
Ладно. В кресле ещё было тепло и уютно, но всё-таки надо было вылезать.
Собрав волю в кулак, Серёжа откинул одеяло и быстро вскочил на ноги. Пятки тут же обожгло холодом голого бетона.
Раньше тут был ковёр, но после того как у них в ячейке завелись красные клопы, пришли дезинсекторы и куда-то ковёр забрали. Мама сказала, что его просто обработают от паразитов… но это было больше месяца назад.
Соседям, как Серёжа слышал от Ваньки из седьмой, тоже ничего не вернули. Ванька говорил, что надо подождать. А Серёжа понимал: ничего им уже не вернут.
Такое случалось.
Оделся он, как и просила мама, — теплее некуда. Футболка, рубашка, кофта и свитер сверху. Двое штанов. Двое носков. Он даже подумал надеть ботинки, но вспомнил, как мама на него смотрела в прошлый раз, когда он ходил по ячейке в обуви… и передумал. Тапки тоже сойдут.
В коридоре было теплее. Здесь пол был не бетонный — выложенный плиткой. Или “квадратами”, как называл их про себя Серёжа. Они плохо держались и часто отходили. Иногда он задевал квадрат носком — и тот приподнимался, открывая тёмную щель. Тогда приходилось просить у деда клей и заделывать дыру. Но помогало ненадолго. Клей держал плохо. Квадраты отрывались — и всё по новой.
Обои тоже держались плохо. Стыки расходились, полотна съезжали. Некрасиво. Но никто не жаловался. Серёжа уж точно — потому что знал: если что-то скажет, его же и заставят клеить новые. В кладовке их была ещё целая куча — с тех времён, когда половину зарплаты папе выдавали этими самыми обоями.
На кухне слышались голоса.
Мама и дед.
Подойдя ближе, Серёжа увидел, что мама раскладывает ложки рядом с двумя тарелками. В одной — белый концентрат: белёсая масса, больше всего похожая на обойный клей. А в другой…
Серёжа даже глаза протёр: ему показалось, что он всё ещё спит.
Розовый концентрат!
Дед стоял возле плиты, на которой горели все четыре горелки, и пытался раскурить папиросу от одной из них.
— Тьфу, зараза, — чертыхнулся он, когда огонь обжёг ему губу. Но папиросу не выронил — держал крепко, зубами. — О! — воскликнул он, увидев Серёжу. — Сергей Викторович, просим к нашему столу.
Дед улыбнулся и указал на тарелку с розовым.
— Мама постаралась вчера. Достала тебе немножко нормальной еды. Так что…
Розовый концентрат выглядел почти так же, как белый — просто ярче. Но у него был вкус. Настоящий. Приятный.
Серёжа подбежал к маме и крепко обнял её.
— Спасибо!
Поначалу она, кажется, растерялась. А потом положила руки ему на спину и голову и очень слабо прижала к себе. Лицо её он не видел, но почему-то ему показалось, что она улыбнулась.
— Садись за стол, — мягко сказала мама.
Дважды просить не пришлось.
Обычно они все ели белый концентрат. Его всегда было много, и его давали всем. Серёжа и сам получал несколько килограммов “под честное слово”. На вкус он был… как пыль, наверное. Скрипучий. Никакой. Если съесть его слишком много за раз — начинал болеть живот и сильно рвало.