— Конечно, — улыбка Макаренко стала шире. — Вы настоящий герой, Виктор Андреевич. Партия вами гордится. И вы заслужили награду. Она ждёт. На кухне.
Щёлкнул выключатель — и на кухне загорелся свет.
— Идите, идите, товарищ Семёнов, — дружелюбно подтолкнул его майор.
Виктор пошёл. Шаг за шагом.
Ноги не гнулись. Плечо тянуло и ломило так, будто в суставе сидел гвоздь. Но он дошёл.
Они были там. За столом.
Нина. Отец. Серёжа.
Живые. Тёплые. Настоящие.
Серёжа жевал бутерброд с колбасой и уже хотел что-то крикнуть, но Нина тут же шикнула:
— Не разговаривай с набитым ртом!
А потом посмотрела на Виктора и улыбнулась так, как улыбалась раньше — когда он возвращался со смены и приносил домой хоть что-то, что напоминало жизнь.
— Дай папе отдохнуть. Он заслужил. Он герой.
— Да, — сказал Виктор. И на секунду поверил.
Майор появился за его спиной, как тень, которая всегда рядом.
Поставил на стол бутылку. Полную. И чистый стакан.
— Вот ваша награда, товарищ Семёнов. Пейте. Вы заслужили.
“Не надо.”
Мысль была тонкая, жалкая. Почти не слышная.
Виктор стянул разбитый противогаз и бросил его под ноги.
Дышать стало легко. Воздух был чистый, свежий, будто в Доме бывает свежесть. Будто вентиляция работает так, как должна.
Он вдохнул. Выдохнул.
Рука сама легла на бутылку. Крышка поддалась. Стакан наполнился с мягким, приятным журчанием.
— Пей, Витя, — улыбалась Нина. — Тебе надо. Выпей.
— Да, папа, выпей, — сказал Серёжа, разбрасывая крошки.
— Выпей, сынок, — кивнул отец. — Сегодня грех не выпить. Ты заслужил.
“Не надо. Не надо. Не надо.”
Голос в голове дрожал и злился от бессилия. Он мешал. Он царапал.
— Партия мной гордится, — произнёс Виктор.
Эти слова звучали сладко. Тепло. Как обещание.
Он поднял стакан к губам.
Запах ударил в нос — и рот тут же наполнился слюной. Ладони вспотели.
Он хотел выпить. Должен был выпить. Это правильно. Это заслуженно.
“Открой глаза.”
Голос был уже не жалкий.
Знакомый.
Его.
“Посмотри на них. Пожалуйста.”
Виктор замер.
— Товарищ Семёнов, — голос Макаренко стал резким. Металлическим. — Вы снова подводите партию. Это неприемлемо. Пейте!
— Неприемлемо, — повторила Нина.
Её лицо побледнело. Под глазами легли тёмные круги. Улыбка застыла — как нарисованная.
— Так нельзя, — качнул головой отец.
На шее у него проступила язва. Тёмная. Сырая.
Только Серёжа оставался прежним.
Он улыбался. Махал рукой.
— Выпей, папа. Так надо. Выпей.
— Так надо, — сказал Виктор.
И в этот момент он понял: это сказал не он. Это сказала его глотка. Его рот. Но не он.
“Открой глаза!”
Внутри будто что-то рвануло, как мокрая тряпка.
Виктор с чудовищным усилием поставил стакан обратно на стол.
Стекло звякнуло.
— Нет, — сказал он. — Я не буду.
И открыл глаза.
По-настоящему.
Он лежал на полу. В коридоре. В своей ячейке. Под красным светом лампы.
Нина была рядом.
Точнее — то, что от неё осталось.
Иссохшее тело у гермодвери. Обтянутый почерневшей кожей череп, склонённый набок. Пустые глазницы смотрели куда-то мимо — и всё равно казалось, что она смотрит на него.
Отец лежал рядом. Его рука была на плечах Нины — он обнимал её перед смертью. Держал, пока мог. Пока Дом не забрал и его тоже.
— Нина… — беззвучно прошептал Виктор.
Он попытался подняться.
Не успел.
Огромная лапа опустилась ему на грудь.
Когти легко прорезали плащ и вошли в тело, как в мокрый картон.
Треснули рёбра.
Боль была такая, что воздух превратился в стекло. Виктор не смог даже закричать.
Да и кто бы услышал?
Кто здесь вообще мог услышать?
Над ним нависла туша. Нечто, что когда-то могло быть человеком, но давно потеряло форму и смысл. Крылья, перья, когти. Несколько голов, и каждая по очереди смотрела на Виктора.
Изучала.
Пробовала.
С трудом, цепляясь за остатки дыхания, Виктор повернул голову — лишь бы ещё раз увидеть Нину. Хоть так. Хоть мёртвую. Лишь бы не смотреть на эту тварь.
— Нина… — прохрипел он.
Его левая рука — единственная, которая ещё слушалась — потянулась к поясной сумке.
Гранаты.
Если выдернуть чеку… если…
— Нина… прости меня.
Тварь издала низкий, злой, влажный вопль.
Подняла головы к потолку. Расправила крылья — и стала сплошной чернотой, заполняющей всю ячейку.
А потом одна из голов снова опустилась к нему.
И в этом чудовищном, отвратительном лице Виктор наконец увидел отблеск.
Изломанное отражение в тени.
Ребёнок.
— Серёжа… — выдохнул Виктор.
Пальцы уже сжали гранату.
Осталось потянуть.