Всего одно движение.
Но рука… встала.
Будто в неё вбили гвоздь.
Он не смог.
Не потому что “духа не хватило”.
Потому что внутри что-то запретило.
Последним, что он увидел, были налитые злостью жёлтые глаза и огромный клюв, медленно опускающийся к его лицу.
Он умер почти мгновенно.
Один удар — и череп лопнул, как тонкая керамика.
А затем ячейку заполнили звуки: хруст ломаемых костей, треск рвущейся плоти и жадное, мокрое карканье, которое разносилось по этажу, как смех.
Потом всё затихло.
Как будто ничего и не было.
Только мёртвые на полу, кровь на стенах и потолке.
Тишина снова забрала себе это место.
Или нет.
Рация захрипела.
Сначала — статика. Помехи. Шорохи, как будто кто-то трет кость о бетон.
Потом сквозь неё пробился голос Ирины Волковой:
— Товарищ Семёнов! Ответьте! Вы меня слышите?! Что происходит?!
В глубине ячейки прозвучали шаги.
Спокойные. Тяжёлые.
В свете лампы у гермодвери появилась высокая мужская фигура в потёртом чёрном плаще ликвидатора.
Он подошёл к тому, что осталось от Виктора, и с брезгливостью тронул тело носком сапога.
Потом присел. Двумя пальцами поднял рацию.
— Семёнов! Пожалуйста, ответьте!
Фигура поднесла рацию к губам.
И заговорила ровным, служебным тоном — так, как раньше говорил сам Виктор.
— Говорит Виктор Семёнов. Была проблема со связью. Ситуация нормализовалась. Осмотр этажа завершён. Возвращаюсь.
Он положил рацию обратно — аккуратно, как вещь, которую надо вернуть на место.
Посмотрел на свою руку.
Из-под перчатки торчали чёрные перья.
Он медленно размял пальцы — и перья втянулись в кожу, будто их никогда и не было.
— Вот так-то лучше, — сказал он.
Натянул противогаз.
И вышел из ячейки.
Лампа над дверью мигнула — и загорелась зелёным.
Линия
Щелчок. Ещё один.
Лампа под потолком мигнула, как будто обиделась, подумала — и всё-таки зажглась. Свет здесь всегда зажигался так, будто делал одолжение. Сначала серое, потом жёлтое, потом уже нормально — белое, больничное.
Ирина подняла ворот халата повыше и прошла в лабораторную.
Пахло, как всегда: хлоркой, мокрым бетоном и чем-то кисловатым, что никогда не удавалось отмыть до конца. Плесень здесь не любили, но уважали. Её не трогали лишний раз — как старую дурную соседку: вроде бесит, но если поссоришься, ещё хуже будет.
На столах ровными рядами стояли минзурки. У некоторых по краям засохли белые разводы, у некоторых — жёлтые, а у некоторых — такие, что Ирина предпочитала не думать, что это вообще было. В углу, под стеллажом, лежала тряпка. По идее — чистая. По факту — тряпка.
Ирина надела шапочку, убрала выбившиеся волосы, натянула резиновые перчатки и взяла первую минзурку.
Работа была простая.
Отмыть. Протереть. Поставить на место. Записать в журнал, что всё на месте. Если чего-то не хватает — написать докладную. Докладные в НИИ любили больше, чем людей. Докладная — она не ошибается. Она не плачет. Она не задаёт вопросов. Её можно подшить в папку и забыть.
А людей — нельзя.
Ирина тёрла стекло, пока оно не начинало скрипеть. Скрип был правильный. Если стекло скрипит — значит, чисто. Если не скрипит — значит, где-то ещё осталось. А если осталось — потом кто-нибудь из старших заметит, подожмёт губы и скажет:
— Волкова. У вас руки из какого места произрастают?
Это было худшее. Даже хуже, чем когда просто молча смотрят.
Она перевернула минзурку, поднесла к свету. Внутри — ни пятен, ни осадка, ни мутной плёнки. Хорошо.
Поставила.
Следующая.
За стеной кто-то кашлянул. Потом ещё раз. Потом послышались шаги по коридору — быстрые, нервные, как будто человек шёл не туда, куда надо, а туда, где его ждут.
В последние недели в НИИ все ходили так.
Раньше, если и было напряжение, оно было тихим. Рабочим. Нормальным.
Сейчас напряжение было… липким. Как эта плёнка на стекле, которую не видно, пока не проведёшь пальцем. И потом уже не развидишь. И всё кажется грязным, даже если скрипит.
Ирина старалась не слушать разговоры.
В НИИ разговоры редко были просто разговорами. Тут каждое слово могло стать чьим-то “неправильно”. Даже если оно было сказано шёпотом. Даже если оно было сказано в шутку. Особенно если в шутку.
Но не слышать всё равно не получалось. Дом был устроен так, что звук всегда находил щель.
— …занесли, говорю тебе, — донеслось откуда-то из соседней лабораторной. Мужской голос. Глухой, усталый. — С потерянных.
— Да не занесли, — ответил другой. Тоже мужской. Но уже повыше. — Это просто паника.
— Паника у тебя в штанах. Я видел бумаги. Там карантинные отметки. Там красным. Красным, понял?