Ирина замерла с минзуркой в руках.
Красным в НИИ помечали не “плохо” и не “опасно”. Красным помечали то, о чём лучше не знать. То, что лучше не обсуждать. То, за что потом исчезают не только ты, но и все, кто тебя слушал.
Пальцы сами собой сжали стекло сильнее, чем надо. Минзурка пискнула тонко, неприятно.
— Тише ты, — прошипел второй голос. — Тише, сказал. Она же здесь.
— Кто “она”?
— Да вот… эта… лаборантка.
Ирина сглотнула.
Странное чувство — когда тебя обсуждают, будто тебя нет, а ты стоишь в двух метрах и моешь чужие минзурки.
Она поставила минзурку так аккуратно, что даже сама удивилась своей аккуратности. Потом взяла следующую. Руки чуть дрожали. Но это ничего. Это от холода. Здесь всегда было холодно.
Она сделала вид, что не слышит.
Голоса за стеной перешли на шёпот. И от этого стало только хуже: шёпот всегда звучал ближе.
— …и говорят, у них там… с птицами что-то, — проскользнуло слово.
Ирина машинально остановилась.
Птицы.
Слово было странное. Почти смешное. Как из книжки. Как из тех старых, по которым учат детей, когда хотят, чтобы дети думали, будто где-то существует “снаружи”.
Ирина не знала “снаружи”.
Ирина знала Дом.
Дом был бетон. Дом был коридоры. Дом был лампы, которые загораются на пятый раз. Дом был запахи. Дом был гермодвери и лампы над ними — зелёные, когда можно, красные, когда нельзя. Дом был правила.
Птицы в Дом не помещались.
Птицы — это что-то… с крыльями. Она видела на картинке. В учебнике, который кто-то оставил в общаге на тумбочке, между чьими-то носками и старой тарелкой. В учебнике птицы были нарисованы смешно: маленькие, с круглыми глазами. Они сидели на ветке. На ветке. Ирина даже не сразу поняла, что такое “ветка”, пока ей не объяснили на занятии.
— Птицы, — повторил первый голос. — Да. Говорят, у тех, кто был там… начинается. Не сразу. Сначала сны. Потом…
— Потом что?
— Потом слышат.
Ирина резко вдохнула — и тут же заставила себя выдохнуть тихо. Она не хотела, чтобы кто-то понял, что она слушает.
Сны.
Сны — это не было чем-то “партией утверждённым”. Сны были личным. Даже думать о снах было немного стыдно, как будто ты занимаешься чем-то бесполезным. Дом не любил бесполезного.
Но Ирина… последние пару самосборов… она действительно видела странное.
Не Дом.
Там было много света. И воздух был… как будто прозрачный. И она шла. По чему-то мягкому. Не бетон. Не плитка. Не холод. По земле? По траве? Она не знала, что это. Просто мягко — и от этого почему-то страшно.
И над головой кружили чёрные точки.
Она не знала, что это — пока не услышала сейчас слово “птицы”.
По спине под халатом прошёл холодок. Не от холода. От узнавания. От того, что кто-то чужой, за стеной, сказал вслух то, что она сама себе запрещала даже шептать.
Ирина резко повернулась к раковине, включила воду. Вода зашумела, заглушая всё вокруг.
Хорошо.
Когда шумит вода — кажется, что ты одна. Когда шумит вода — чужие слова тонут и становятся не такими острыми.
Она мыла минзурки быстрее. Слишком быстро. Стекло снова не скрипело как надо. Она замедлилась, заставила себя делать правильно. Правильно — это важно. В Доме неправильно стоило слишком дорого.
На столе лежал журнал учёта. Ирина открыла его на нужной странице и начала записывать:
“Минзурки — 24 шт. Состояние — исправное. Загрязнений не обнаружено.”
Слова шли ровно. Красиво. Как будто всё нормально.
Как будто никто не говорил про “карантин” и “потерянные этажи”.
Как будто слово “птицы” не прозвучало.
Из коридора донёсся металлический звук — кто-то уронил связку ключей. Потом кто-то быстро поднял. Потом снова шаги. И опять — быстрые. Нервные.
Ирина подняла глаза на дверь лабораторной.
Она была закрыта. Но не плотно. В щели у косяка темнела полоска. Полоска была маленькая, но в Доме через такие полоски проходило всё: холод, запахи, шёпот и страх.
— Волкова, — позвали снаружи.
Ирина вздрогнула.
Голос был женский. Резкий. Начальственный. Такой голос не спрашивал — такой голос выдавал.
— Да? — ответила Ирина, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Идите сюда.
Ирина сняла перчатки. Сложила их аккуратно. Поправила халат. Быстро огляделась: всё ли на месте, всё ли чисто, не лежит ли где-то тряпка “не по уставу”.
Тряпка лежала, как и лежала. Но сейчас уже поздно.
Она вышла в коридор.
Коридор НИИ был таким же, как любой другой коридор Дома: зелёные стены, побелённый потолок, плитка под ногами. Только здесь было тише. И лампы горели чаще, чем на жилых этажах. Как будто наука заслуживала больше света.