Выбрать главу

И зелёная лампочка.

Она вспыхивала каждый раз, когда Семёнов отвечал. На секунду, на две — и гасла.

Ирина замечала это уже не глазами — кожей. Как вздрагивает что-то внутри, когда зелёное появляется, и как становится пусто, когда оно пропадает.

Она пыталась не смотреть. Не привязываться. Не превращать лампочку в молитву.

Не получалось.

В наушниках прошёл треск. Потом — дыхание. Тяжёлое, глухое, будто человек говорил через резину.

И голос Семёнова снова появился.

Ирина, по привычке, нажала кнопку микрофона — коротко, чётко, как было написано в бумагах.

— Товарищ Семёнов? — сказала она. — Приём.

Секунда статики.

— Ячейка восемьдесят пять, — прозвучало в ответ. — Аномалия неизвестного происхождения.

Ирина машинально записала: “85 — аномалия”.

И — сказала вслух, как положено:

— Принято.

Зелёная лампочка вспыхнула и погасла.

Ирина сглотнула.

Ей очень хотелось спросить, что значит “аномалия”. Какого рода. Что именно. Но инструкции не учили “что спросить, когда страшно”. Там учили “что записать”.

Она открыла рот… и не успела.

С той стороны вдруг посыпались звуки, которые не должны были попадать в эфир как доклад.

Короткий крик. Потом ещё. Сдавленный. Злой.

— …Швер!.. — донеслось, будто микрофон где-то задели плечом. — …Швер! Миша!

Ирина застыла с карандашом над тетрадью.

Она слышала дыхание в противогазе. Шорох одежды. Потом — тишину. Ту самую тишину, которая давит сильнее любого шума.

Её пальцы сами собой нащупали инструкцию, листнули пару страниц. Там было про “внешние шумы”. Про “панические реакции”. Про “не вмешиваться без необходимости”.

Очень умно написано.

Когда ты сидишь за столом, а кто-то где-то, в темноте, зовёт человека по имени.

Связь щёлкнула — и Семёнов заговорил снова. Уже иначе. Как будто возвращался в строй. Как будто заставлял себя говорить правильно, по форме.

Ирина услышала чётко:

— Ячейка восемьдесят пять. Аномалия неизвестного происхождения.

Как будто он повторял это специально. Чтобы это стало фактом, а не страхом.

Ирина снова нажала кнопку.

— Принято, — сказала она. И сама не поняла, кого этим словом успокаивает.

Зелёная лампочка вспыхнула.

Погасла.

Прошло несколько минут — или несколько часов. В этой комнате время не шло, оно просто иногда спотыкалось.

Треск. Статика. И вдруг — очень ровно:

— Член отряда мёртв. Подвергся изменению. Ликвидирован.

У Ирины внутри что-то холодно провалилось вниз.

Не “погиб”. Не “убит”. А именно так, как в отчётах.

Она нажала кнопку микрофона, даже не посмотрев в инструкцию. Потому что нужная строчка уже сама стояла перед глазами.

— Опишите характер изменения.

Тишина.

Потом — его голос, и по нему было слышно: он стоит рядом с чем-то, на что не хочется смотреть.

— Мутация. Кожа покрылась чёрными перьями. Руки — деформированы. Лицо… деформировано. Глаза ярко-жёлтого цвета. Ноги — деформированы.

Ирина писала так быстро, что буквы расползались.

Перья. Жёлтые. Деформированы. Деформированы.

И снова — зелёная лампочка. Слабая. Почти стыдливая.

Погасла.

В наушниках раздался какой-то ответ — но его как будто пережевало. Статика, треск, обрывки. Ирина слышала: Семёнов отвечает, но не разбирала ни слова.

А потом — он сказал то, что попало ей в грудь гвоздём:

— Повторите.

Ирина на секунду замерла.

Ей хотелось повторить. Хотелось добиться связи. Хотелось вернуть “нормальность”, где всё ещё работает “принято/приём”.

Она поднесла пальцы к кнопке…

…и услышала в наушниках не статику.

Тихий, детский голос.

Очень близко. Очень ясно.

— Папа?

Ирина даже не сразу поняла, что это по линии. Что это не у неё в комнате. Что это не соседский ребёнок за стеной.

Её пальцы окаменели.

Она не нажала кнопку.

Она просто слушала, как по чужой рации, в чужом месте, ребёнок зовёт отца.

Потом связь дрогнула. Захрипела.

И пошли обрывки. Не доклад. Не команда. Не устав.

Слова, которые не должны быть в эфире.

Сначала — коротко, будто кто-то чужой примерял голос:

— …я заслужил…

Потом — ещё кусок, с паузами и хрипом:

— …партия мной гордиться…

Потом — совсем тихо, почти ласково:

— …пейте, товарищ Семёнов…

Ирина машинально посмотрела на панель, будто там могла быть подсказка.

И именно в этот момент Семёнов заговорил снова — ровно, спокойно, как будто ничего не было. Как будто не было ни “папа”, ни этих обрывков, ни тишины.

— Говорит Виктор Семёнов, — сказал он. — Была проблема со связью. Ситуация нормализовалась. Я закончил осмотр этажа. Возвращаюсь.