Выбрать главу

Ирина выдохнула… и тут же поняла, что выдохнула зря.

Потому что лампочка на приборе вспыхнула.

Не зелёная.

Красная.

Она горела не “предупреждением”. Она горела сообщением.

Красный свет лёг на её пальцы, на бумагу, на край инструкции — и почему-то показалось, что красный свет ложится не на стол, а на неё саму.

Как на гермодверях.

Как перед самосбором.

Ирина открыла рот, чтобы хоть что-то сказать…

И в этот момент за её спиной раздались быстрые шаги. Слишком быстрые для спокойного коридора НИИ.

— Нет, — хрипло сказал кто-то, и она даже не успела обернуться.

Руки. Чужие руки. Рывком — наушники слетели с головы. Штекер микрофона дёрнули так, что аппарат жалобно щёлкнул и захрипел.

— Ничего тут не было, — очень быстро, почти шепча, сказал коллега. И голос у него был такой, будто он тоже только что услышал “папа” не в наушниках, а у себя за спиной. — Ничего. Ты ничего не видела. Поняла? Ничего.

Ирина смотрела на него, не моргая.

Коллега был белый. Не “бледный” — белый, как бумага.

— Давай дописывай бумаги, — продолжил он дрожащим голосом, — и иди домой. И… и забудь. Поняла? Иди домой.

Ирина медленно опустила взгляд на стол.

На отчёт.

На красную лампочку, которая уже погасла, будто её и не было.

И на собственные записи, где рядом с “85” и “перья” стояла последняя строка — ровная, правильная, как по уставу.

“Возвращаюсь.”

Ирина вдруг отчётливо поняла одну вещь.

Семёнов сказал “возвращаюсь”.

И загорелась красная лампочка.

***

Коридор НИИ всегда казался Ирине чуть-чуть другим, чем коридор Дома.

Как будто здесь бетон не просто бетон, а бетон “для дела”. Как будто зелёная краска на стенах держится не потому что так надо, а потому что её хоть иногда обновляют. Как будто лампы под потолком горят не “пока терпят”, а потому что кто-то следит.

И всё равно — это был тот же Дом.

Та же плитка под ногами, стёртая в серое. Те же углы, где вечно пахнет сыростью. Те же двери, за которыми происходит то, о чём потом в столовой шепчут, не поднимая глаз.

Ирина шла быстро.

Она не бежала — бегать в НИИ было глупо. Бегущий человек привлекает внимание. А внимание здесь любили больше, чем докладные. Только докладные не исчезали.

Она шла быстро и ровно, как будто это просто конец смены, как будто она просто несёт бумаги.

В руках у неё была тетрадь с таблицами и её карандашные записи. Внутри — комок, который не мог решить, что он такое: страх, злость, тошнота или всё сразу.

Сзади, в операторской, остался тот аппарат. Старый, сердитый. И красная лампа, которая “будто её и не было”.

Она теперь знала, что была.

Она просто делала вид, что нет.

Коллега, тот самый, который сорвал с неё наушники, сидел там же, в операторской, но Ирина уже не слышала, что он говорит. Только видела, как он смотрит куда-то мимо неё, будто за её спиной стоит что-то лишнее.

Он проводил её до стола, где лежали бланки отчётов, и всё время повторял одно и то же — не словами даже, а тем, как двигал руками, как дёргал плечом, как слишком часто моргал:

“Только бы ты ушла. Только бы ты ушла и не начала спрашивать.”

Ирина не спрашивала.

Она просто села, положила бумаги, аккуратно вывела дату и номер линии.

Рука дрожала, но почерк всё равно получался ровным. Ровным — это важно. Ровный почерк не вызывает вопросов. Ровный почерк — это как противогаз: сам по себе не спасает, но без него точно конец.

Она вписала: “Контакт установлен”. “Доклад принят”. “Ячейка 82”. “Ячейка 85”. “Мутация”. “Перья”. “Глаза ярко-жёлтого цвета”.

И последней строчкой — то, что никак не хотело ложиться в голову:

“Говорит Виктор Семёнов. Была проблема со связью. Ситуация нормализовалась. Я закончил осмотр этажа. Возвращаюсь.”

Она написала это дословно. Потому что так надо. Потому что если потом кто-то спросит: “А что он сказал?” — правильный ответ всегда один: “Как было.”

Хотя “как было” — Ирина сама уже не знала.

Когда она поставила последнюю точку, коллега наконец выдохнул. Будто держал воздух в лёгких всё это время.

Он подошёл к столику у стены, где стоял термос с чаем. Чай там всегда был один и тот же — горький, тёмный, как будто его заваривали сразу на неделю.

Коллега налил себе в жестяную кружку, достал из кармана маленький пузырёк и начал капать.

Кап-кап-кап.

Корвалол пахнул резко, сладко, стариковски. Не для того, чтобы лечить сердце. Для того, чтобы не сойти с ума.

Руки у него тряслись так, что половина капель пролилась на стол. Он даже не заметил. Просто продолжал капать, пока, видимо, не решил, что “хватит”.

Потом поднял кружку двумя руками, как будто она могла убежать, и сделал глоток.