И не посмотрел на Ирину.
Как будто если посмотрит — всё снова станет реальным.
Ирина встала.
Взяла свой отчёт. Поправила тетрадь. Сложила листы в правильном порядке, чтобы ни один не торчал. Торчащие листы — это тоже лишнее.
Начальника, как назло, не было. Кабинет его был закрыт, но замок — обычный, не гермодверь. НИИ умел экономить.
Ирина положила папку в лоток “Входящие”, сверху — отчёт, чтобы он был первым. Чтобы не искали. Чтобы не листали лишний раз.
Она уже почти вышла, когда увидела на краю операторского стола ту самую инструкцию.
Пачка бумаг. Помятая. Жирная на сгибах. Словно её уже носили в кармане, доставали, снова убирали.
Ирина остановилась на секунду.
Рациональная часть мозга шепнула: “Не лезь. Не твоё. Тебя же предупредили.”
Другая часть — та, что сегодня впервые заметила красную лампу — сказала другое:
“Если ты сейчас уйдёшь, ты никогда не узнаешь, что это было. А значит, оно придёт снова. И ты снова будешь сидеть, как дура, и улыбаться зелёному.”
Ирина не улыбалась зелёному.
Она протянула руку.
Взяла инструкцию — как будто просто перекладывает её в другую стопку. Как будто это не кража, а уборка.
Сунула под тетрадь.
Сверху — свои бумаги. Сверху — “нормальность”.
А под ней — то, что нельзя.
Коллега всё ещё сидел над кружкой. Он смотрел в чай так пристально, будто пытался утопить в нём всё, что слышал.
Ирина прошла мимо.
Он не поднял головы.
Ирина вышла в коридор.
Дверь операторской закрылась за ней мягко, без щелчка. Ирина бы даже обрадовалась щелчку — щелчок, по крайней мере, честный.
Она шла к выходу из НИИ и чувствовала, как Дом снова становится Домом. С каждым шагом — больше запахов, больше людей, больше звуков из-за стен.
У лестничного пролёта двое сотрудников курили, пряча сигареты в ладонях. Они замолчали, когда увидели Ирину. Один кивнул, второй сделал вид, что рассматривает стену.
Ирина кивнула в ответ и пошла дальше.
Никаких разговоров. Никаких “как смена”. Никаких “слышала?”.
Сегодня в НИИ никто не хотел знать лишнего.
На проходной Ирина подписала журнал выхода. Номер. Фамилия. Время. Ровно.
И вышла.
Дом встретил её привычным воздухом — тяжёлым, сырым. Как будто стены где-то рядом дышат тебе в затылок.
Ирина ускорила шаг.
До общаги было не так далеко, но сегодня расстояния в Доме растягивались. Коридоры казались длиннее. Повороты — теснее. Шёпот за стенами — ближе.
Она не останавливалась.
Не слушала соседей.
Не отвечала на “Ира, ты чего такая?”
Она просто шла почти бегом — настолько, насколько можно “почти бегом”, чтобы не выглядеть бегущей.
Когда дверь её сектора наконец появилась впереди, Ирина уже почти не чувствовала ног.
Она сунула руку в карман халата, нащупала связку ключей.
Ключи дрожали.
Она вставила ключ в замок, провернула.
Щёлк.
Дверь открылась.
Ирина шагнула внутрь — и только тогда, уже на пороге, позволила себе одну-единственную мысль, короткую, как удар:
“Семёнов сказал — возвращаюсь.”
***
Общага встретила Ирину как всегда — не стенами даже, а чужими жизнями, которые лезут в уши раньше, чем ты успеваешь закрыть за собой дверь.
Сначала — лестничный пролёт. Сырой бетон. Запах варёной тряпки и старой воды. Где-то сверху кто-то ругался на кран. Где-то снизу кто-то смеялся — громко, нарочито, как будто смехом можно отогнать всё остальное.
Дверь в секцию была приоткрыта.
Ирина замерла на секунду, глядя на щель.
В НИИ за такую щель получили бы выговор. В общаге за такую щель получали… ничего. Тут всем было всё равно, пока не начинало гореть красным.
Она дожала дверь плечом и закрыла до упора.
Щёлк.
Провернула замок. Не потому что боялась соседей — соседи тут были простые, свои. А потому что щёлк — это хоть какая-то уверенность. Маленькая, железная.
Она пошла по коридору секции.
Слева — общая кухня. Там всегда пахло одинаково: белым концентратом, пригоревшим жиром и сыростью. Свет под потолком был жёлтый, грязный. Лампочка без плафона, как голая кость.
— Ирочка? — донеслось оттуда. — Ты чего так рано?
Голос был женский, тёплый, домашний. Такой голос мог назвать тебя “Ирочка” даже в Доме — и не звучать при этом как издёвка.
Ирина остановилась, но не повернулась.
— Работа… — выдавила она и сама удивилась, как пусто это слово звучит.
— Смена закончилась? — спросили с кухни. — Или тебя… того…
Второй голос, мужской, хриплый, встрял сразу, без паузы:
— Может, самосбор где-то?
От этого слова у Ирины внутри что-то дрогнуло — как тонкая проволока, натянутая до предела.