Выбрать главу

— Нет, — сказала она слишком резко. Потом сглотнула и добавила тише: — Не самосбор. Просто… отпустили.

— В НИИ отпустили, — хмыкнули с кухни. — Ну-ну. Чудеса.

Ирина сделала вид, что не слышит.

Она дошла до своей двери, достала ключи. Ключи не дрожали — или она уже не замечала. Вставила. Провернула.

Щёлк.

Дверь открылась.

Она шагнула внутрь и сразу же захлопнула за собой. Потом — ещё раз дёрнула, чтобы проверить, что закрыто. Потом задвинула щеколду.

Не гермодверь, конечно. Обычная жестянка. Но сейчас ей нужно было хотя бы это.

Комната встретила её своим привычным “чуть лучше, чем снаружи”.

Железная кровать. Табуретка. Стол, который скрипит, если на него положить что-то тяжёлое. На стене — бумажка с расписанием смен и нормами, чтобы голова не расползалась. В углу — маленькая стопка книг и чистая кружка, которую она берегла, как будто это была единственная личная вещь во всём Доме.

Ирина положила тетрадь на стол. Сверху — карандаш. Перед глазами всё ещё мерцал свет красной лампы.

Потом она вытащила из-под тетради помятую пачку бумаги.

Инструкцию.

Сунуть обратно? Спрятать? Сделать вид, что этого не было?

Она не смогла.

Положила её на стол — ровно. Аккуратно. Как докладную. Как вещь, которая “просто лежит”.

Села.

И только тогда снова всплыла та самая мысль, от которой весь день хотелось отмахнуться, но она не отмахивалась:

“Семёнов сказал — возвращаюсь.”

Ирина раскрыла инструкцию.

Бумага хрустнула сухо, неприятно — как будто ломалась не бумага, а что-то внутри неё.

***

Инструкция была толстой и неприятной.

Не “книжкой”, не “пособием”, а именно инструкцией: сплошной текст, пункты, подпункты, ссылки на другие пункты. Как будто её писали не для того, чтобы человек понял, а для того, чтобы потом можно было сказать: “Там же всё было написано”.

Ирина перелистывала страницы быстро, жадно, почти злое.

Глаза цеплялись за слова: “немедленно”, “прекратить”, “запрещается”, “при обнаружении”, “в случае”. Всё это было знакомо — Дом любил такие слова. Дом ими держался.

Она выискивала одно.

Лампа.

“ЛИНИЯ”.

Зелёная. Красная.

И всё время, пока она читала, где-то рядом, будто в такт листам, шло тихое постукивание.

Тук… тук… тук…

Не громко. Не так, чтобы “пугает”. Так, чтобы раздражает. Как капающий кран, который капает не в кухне, а у тебя в голове.

Ирина сначала пыталась не замечать.

Потом начала злиться.

“Соседи,” — подумала она. — “Опять что-то чинят. Опять у них то труба, то табуретка, то жизнь”.

Тук-тук.

Она перевернула страницу, прищурилась, заставляя буквы собраться в смысл.

Тук-тук.

Она попробовала читать быстрее.

Тук-тук.

Ложка лежала рядом — она так и не успела поесть. Ложка из алюминия, тёплая, почти домашняя. Ирина взяла её и, не вставая, стукнула по батарее.

Тук.

Ещё раз.

Тук-тук.

Пауза.

Ирина замерла, прислушалась.

Тишина.

— Ну вот, — прошептала она сама себе, возвращаясь к бумаге. — Вот и молодцы.

Она снова наклонилась над инструкцией.

Нашла.

“Сигнализация линии связи”.

Строки были сухие и спокойные. Как будто речь шла про чайник. Про исправность. Про “включить — выключить”. А не про то, что может прийти за тобой по проводу.

ЗЕЛЁНЫЙ СИГНАЛ. Линия исправна. Связь разрешена. Посторонних явлений не наблюдается.

Ирина пробежала глазами ещё раз.

“Линия исправна”.

Она машинально вспомнила, как эта зелёная лампочка в операторской загоралась.

Не горела постоянно — как “исправность”. Не стояла ровным светом.

Она вспыхивала. На секунду. На две.

И всегда — после его ответа. Всегда в одном и том же месте, будто аппарат не “показывал состояние”, а ставил галочку: принято. слышали. записали.

Ирина перелистнула ниже.

КРАСНЫЙ СИГНАЛ. Признаки самосбора на удалённой стороне. При появлении красного сигнала связь немедленно разорвать.

Время до проявления — 10–15 секунд.

Она остановилась.

Десять–пятнадцать секунд.

Она даже губами шевельнула, без звука, пересчитала.

Десять. Пятнадцать.

Как лампа над гермодверью. Сначала предупреждение — потом беда. Сначала шанс — потом всё.

А у неё было наоборот.

Красный загорелся уже после.

После “папа”.

После “я заслужил”.

После того, как голос стал не докладом, а чем-то другим.

Ирина медленно подняла голову, будто снова видела перед собой ту панель.

Сначала — тишина.

Потом — его ровное: “Говорит Виктор Семёнов… ситуация нормализовалась…”