Выбрать главу

И только потом — красный.

Поздно.

Не “предупреждение”. Не “успей”. А просто отметка: вот. проявилось.

Она снова опустила глаза на инструкцию.

Там всё было написано правильно.

Только аппарат — работал как хотел.

Как всё в Доме.

Значит это было не предупреждение.

Это было уже “случилось”.

Уже “здесь”.

Она быстро пролистала дальше, почти разрывая страницы, нашла примечание мелким шрифтом:

“В случае эксплуатации оборудования старых образцов допускаются задержки срабатывания индикации. При наличии задержки оператор обязан руководствоваться не индикацией, а характером звука/речи на линии.”

“Допускаются задержки.”

Как будто задержка — это когда печатная машинка заедает, а не когда красный свет приходит поздно, и вместе с ним приходит то, чему нельзя приходить.

Ирина сидела, глядя на эти строки, и чувствовала, как внутри что-то медленно опускается вниз.

Она вспомнила коллегу в операторской. Белого. С корвалолом. С руками, которые тряслись так, будто они уже знали это раньше.

“Он знал,” — поняла Ирина. — “Он знал, что лампы не предупреждают. Они… фиксируют.”

Стук вернулся.

Не сразу — как будто тоже “с задержкой”.

Тук… тук… тук…

На этот раз громче. Увереннее. Настойчивее.

Ирина вздрогнула, но не подняла головы.

“Соседи,” — упрямо сказала она себе. — “Просто соседи. Просто стены. Просто…”

Тук-тук-тук.

Пауза.

Тук-тук.

Как будто кто-то пробовал стекло пальцем.

Ирина медленно положила инструкцию на стол.

В комнате было тихо — по-настоящему тихо. Даже не общажное. Как ночью, когда самосбор ещё не начался, но ты уже чувствуешь: воздух стал другим.

Она подняла взгляд.

И увидела, что на стене напротив — там, где вчера был просто бетон и облупленная краска — теперь была рамка.

Не рисунок. Не пятно. Не трещина.

Рамка.

Ровная, деревянная — “под дерево”, как плёнка на лифтовых дверях, только здесь это выглядело… убедительнее. Настоящее “под”.

Внутри — мутное стекло.

Окно.

Окно, которого в Доме быть не могло.

Ирина не сразу поняла, что стук идёт оттуда.

Тук-тук-тук.

По стеклу.

Она сидела и не могла сделать ни одного движения — как будто если она пошевелится, окно исчезнет, и тогда ей придётся признать, что оно было у неё в голове.

Но окно не исчезало.

За стеклом было серо. Не светло, не темно — серо, как грязный снег, которого Ирина никогда не видела, но почему-то сразу узнала по ощущению.

И на раме, снаружи, сидели птицы.

Чёрные.

Вороны — слово всплыло само, из сна, из того леса, который приходил к ней во время самосбора. Из веток, которые она тогда не понимала.

Они сидели тесно, плечом к плечу, и деловито, почти деловито, стучали клювами по мутному стеклу.

Тук.

Тук-тук.

Тук.

Одна наклонила голову, посмотрела прямо на Ирину. Глаз блеснул жёлтым — не ярко, а как лампочка под слоем пыли.

Ирина почувствовала, как во рту снова пересохло.

Она хотела сказать: “Не может быть.”

Хотела вскочить и выбежать в коридор, к людям, к чужим голосам, к “Ирочка, ты чего”.

Но вместо этого она услышала — не в комнате даже. Где-то внутри, под виском, как в наушниках, которых уже нет.

Тихо.

Чётко.

Как по линии.

— Ирина?

Ирина медленно, очень медленно вдохнула.

И поняла, что воздух в комнате стал другим.

Слишком чистым.

Слишком “не домовым”.

Как будто кто-то открыл форточку.

Хотя форточек здесь не было никогда.

Да.

Ирина услышала это имя — и поняла, что дальше уже не будет “соседи”, “усталость”, “показалось”.

Вороны снова постучали.

Тук.

Тук-тук.

И одна из них, та, что смотрела прямо на неё, раскрыла клюв — как будто собиралась каркнуть, но вместо карканья из мутного стекла пришёл звук, очень тихий, почти ласковый:

— Ирина…

Ирина резко встала. Стул скрипнул так громко, будто выстрелил.

В этот же момент в коридоре, за стеной, кто-то сказал:

— Ирочка? Ты дома? Ты чё дверью хлопаешь?..

Голос соседки. Обычный. Живой. Спасительный.

Ирина открыла рот, чтобы ответить — и не смогла. Язык будто прилип к нёбу. Она сделала шаг к двери…

Тук.

Тук-тук.

Сзади.

Она обернулась — и увидела, что стекло в “окне” стало чище. Будто кто-то протёр его изнутри. И за ним, в сером, стало видно больше.

Там не было коридоров. Не было бетона.

Там была глубина.

Как в шахте лифта, только не вниз, а… куда-то не туда.

И вороны сидели на границе этого “не туда”, как на пороге.

Тук.

Ирина попятилась.