И только потом — красный.
Поздно.
Не “предупреждение”. Не “успей”. А просто отметка: вот. проявилось.
Она снова опустила глаза на инструкцию.
Там всё было написано правильно.
Только аппарат — работал как хотел.
Как всё в Доме.
Значит это было не предупреждение.
Это было уже “случилось”.
Уже “здесь”.
Она быстро пролистала дальше, почти разрывая страницы, нашла примечание мелким шрифтом:
“В случае эксплуатации оборудования старых образцов допускаются задержки срабатывания индикации. При наличии задержки оператор обязан руководствоваться не индикацией, а характером звука/речи на линии.”
“Допускаются задержки.”
Как будто задержка — это когда печатная машинка заедает, а не когда красный свет приходит поздно, и вместе с ним приходит то, чему нельзя приходить.
Ирина сидела, глядя на эти строки, и чувствовала, как внутри что-то медленно опускается вниз.
Она вспомнила коллегу в операторской. Белого. С корвалолом. С руками, которые тряслись так, будто они уже знали это раньше.
“Он знал,” — поняла Ирина. — “Он знал, что лампы не предупреждают. Они… фиксируют.”
Стук вернулся.
Не сразу — как будто тоже “с задержкой”.
Тук… тук… тук…
На этот раз громче. Увереннее. Настойчивее.
Ирина вздрогнула, но не подняла головы.
“Соседи,” — упрямо сказала она себе. — “Просто соседи. Просто стены. Просто…”
Тук-тук-тук.
Пауза.
Тук-тук.
Как будто кто-то пробовал стекло пальцем.
Ирина медленно положила инструкцию на стол.
В комнате было тихо — по-настоящему тихо. Даже не общажное. Как ночью, когда самосбор ещё не начался, но ты уже чувствуешь: воздух стал другим.
Она подняла взгляд.
И увидела, что на стене напротив — там, где вчера был просто бетон и облупленная краска — теперь была рамка.
Не рисунок. Не пятно. Не трещина.
Рамка.
Ровная, деревянная — “под дерево”, как плёнка на лифтовых дверях, только здесь это выглядело… убедительнее. Настоящее “под”.
Внутри — мутное стекло.
Окно.
Окно, которого в Доме быть не могло.
Ирина не сразу поняла, что стук идёт оттуда.
Тук-тук-тук.
По стеклу.
Она сидела и не могла сделать ни одного движения — как будто если она пошевелится, окно исчезнет, и тогда ей придётся признать, что оно было у неё в голове.
Но окно не исчезало.
За стеклом было серо. Не светло, не темно — серо, как грязный снег, которого Ирина никогда не видела, но почему-то сразу узнала по ощущению.
И на раме, снаружи, сидели птицы.
Чёрные.
Вороны — слово всплыло само, из сна, из того леса, который приходил к ней во время самосбора. Из веток, которые она тогда не понимала.
Они сидели тесно, плечом к плечу, и деловито, почти деловито, стучали клювами по мутному стеклу.
Тук.
Тук-тук.
Тук.
Одна наклонила голову, посмотрела прямо на Ирину. Глаз блеснул жёлтым — не ярко, а как лампочка под слоем пыли.
Ирина почувствовала, как во рту снова пересохло.
Она хотела сказать: “Не может быть.”
Хотела вскочить и выбежать в коридор, к людям, к чужим голосам, к “Ирочка, ты чего”.
Но вместо этого она услышала — не в комнате даже. Где-то внутри, под виском, как в наушниках, которых уже нет.
Тихо.
Чётко.
Как по линии.
— Ирина?
Ирина медленно, очень медленно вдохнула.
И поняла, что воздух в комнате стал другим.
Слишком чистым.
Слишком “не домовым”.
Как будто кто-то открыл форточку.
Хотя форточек здесь не было никогда.
Да.
Ирина услышала это имя — и поняла, что дальше уже не будет “соседи”, “усталость”, “показалось”.
Вороны снова постучали.
Тук.
Тук-тук.
И одна из них, та, что смотрела прямо на неё, раскрыла клюв — как будто собиралась каркнуть, но вместо карканья из мутного стекла пришёл звук, очень тихий, почти ласковый:
— Ирина…
Ирина резко встала. Стул скрипнул так громко, будто выстрелил.
В этот же момент в коридоре, за стеной, кто-то сказал:
— Ирочка? Ты дома? Ты чё дверью хлопаешь?..
Голос соседки. Обычный. Живой. Спасительный.
Ирина открыла рот, чтобы ответить — и не смогла. Язык будто прилип к нёбу. Она сделала шаг к двери…
Тук.
Тук-тук.
Сзади.
Она обернулась — и увидела, что стекло в “окне” стало чище. Будто кто-то протёр его изнутри. И за ним, в сером, стало видно больше.
Там не было коридоров. Не было бетона.
Там была глубина.
Как в шахте лифта, только не вниз, а… куда-то не туда.
И вороны сидели на границе этого “не туда”, как на пороге.
Тук.
Ирина попятилась.