А розовый был совсем другой. У него был вкус. И разный! Иногда сладкий, иногда горький, иногда даже кисловатый. Серёже нравились все. Он не скрипел на зубах, и от него никогда не было плохо.
Жалко только, что его почти никогда не было.
Его выдавали по большим праздникам. По чуть-чуть. Или когда кто-то с этажа умирал. Тогда давали больше. Чтобы людям было не так грустно, наверное.
Со своей порцией Серёжа покончил очень быстро. Дед ещё только докуривал папиросу и неторопливо подступался к своему — белому, а у Серёжи тарелка уже была пустая.
— От, сорванец, — хмыкнул дед, отправляя первую ложку в рот. — Уф… едрит-архимандрит.
По лицу было видно: деду завтрак нравился не так сильно.
Но дед быстро нашёл способ исправить положение. Хитро подмигнув Серёже, он опустил руку под стол и привычным движением извлёк оттуда бутылку с мутной жидкостью.
— Павел Андреевич, — укоризненно произнесла мама. — Сейчас же утро.
— Утро — не утро, — прокряхтел дед, откупоривая бутылку, — а радость в жизни должна быть. Правильно я говорю, Сергей?
На Серёжу он даже не посмотрел — бутылка слишком уж сильно занимала его внимание. Да и ответа, наверное, не ждал. Но Серёжа всё равно кивнул. Дед действительно чаще улыбался, когда выпивал немножко своей настойки.
Но только немножко.
Если он выпивал слишком много — он становился другим. Грубым. Неприятным. Говорил плохие вещи и про маму, и про Серёжу. Называл их “приживалами”. В такие дни Серёжа старался подольше гулять с друзьями и возвращался под вечер, когда дед уже укладывался спать.
— Ну, — выдохнул дед, ставя перед собой грязную стопку и наливая почти до краёв, — за наше здоровье.
Он выпил залпом и тут же отправил в рот ложку концентрата.
— Ух, — прошипел дед, скривившись; лицо сразу покраснело, в глазах блеснули слёзы. — Ух, бля. Ядрёная какая. Ух ёпт.
— Павел Андреевич! — громче возмутилась мама.
Она не любила, когда дед ругался. И папа не любил — ему она тоже запрещала ругаться. Но папы не было, а дед только отмахнулся.
— Да не бухти, Нина. Мальчик и не такое в школе своей слышит.
Он взял ещё одну ложку, пожевал, проглотил и задумчиво поморщился.
— Гадость какая. Надо бы ещё одну накатить, а то комом в горле встанет…
Дед потянулся к бутылке — и Серёжа внутренне сжался. Одна стопка — нормально. Но если будет ещё одна, то потом дед захочет ещё. И ещё. И ещё.
Мама тоже смотрела на него. Но теперь уже ничего не говорила. Просто молча смотрела.
И тут Серёжа неожиданно для себя спросил:
— Деда… а что такое… ворона?
Дед замер с бутылкой в руках.
Мама захлопала глазами и посмотрела сначала на деда, потом на Серёжу.
— Серёжа, ты откуда такие слова знаешь? — тихо спросила она. — Кто-то из мальчишек рассказал?
Серёжа покачал головой.
— Нет. Мне сегодня снилось… Мне что-то снилось. Но я почти всё забыл. А слово это почему-то запомнил. Ворона. Ты знаешь, что это?
— Приснилось, значит, — сказал дед и аккуратно поставил бутылку в сторону. — Интересные тебе сны снятся, Сергей Викторович.
Дед резко переменился в лице и многозначительно посмотрел в сторону северной стены — той, что не граничила ни с одной другой ячейкой и выходила прямо наружу.
— Ворона — это птица. Большая. Чёрно-серая. Злая. Там, снаружи, — он кивнул на стену, — их много.
Серёжа даже дыхание задержал от удивления.
Дед раньше работал снаружи. Он был монтажником. О работе он почти никогда не говорил. Сколько бы Серёжа его ни выспрашивал — дед либо отнекивался, либо просто замолкал.
Только от папы Серёжа узнал, что монтажники — это люди, которые чинили коммуникации, выходящие наружу Дома. Заваривали проржавевшие трубы, спаивали порванные провода. Зачищали бетон от грязи и слизи — той самой, что могла разрушить стены и сделать целую ячейку или даже этаж непригодными для жизни.
Серёже всегда было интересно слушать про мир снаружи. Узнать, что там — за стенами и забетонированными окнами. Может быть, когда-нибудь самому выглянуть…
Но в их ячейке окон не было. На всём этаже не было окон — только бетон. Наверное, где-нибудь выше или ниже, на служебных этажах, есть открытые, но детей туда никто не пускал.
А когда папа ушёл на службу, разговоры о мире вне Дома ушли вместе с ним. Дед молчал, мама ничего не знала.
— Птица… — заворожённо повторил Серёжа.
Он видел птиц в учебниках, представлял, как они могли бы бегать и прыгать, но вот увидеть самому…
— Мужики говорили, что только вороны там жить и могут. Снаружи. Они не спят. Не пьют. Не едят. Просто кружат и кружат. Людей не любят. Знают, что нам там не место. Мне одна чуть глаз не выклевала. Тварь. Давали бы нам ружья — всех бы перестрелял к херам.