И тут — бахнуло.
Не стук. Не батарея.
Дверь.
Глухой удар, от которого стены дрогнули, а с потолка посыпалась побелка.
— Открывай! — рявкнули снаружи.
Ирина дёрнулась к замку. Пальцы не слушались. Ключа не было — она заперла изнутри.
Второй удар пришёлся в районе ручки.
— Ира! — вскрикнула соседка в коридоре. — Ирочка, ты чё там, Господи?!
Третий удар — и дверь распахнулась внутрь так, будто её не было.
В комнату ввалились двое.
Не сотрудники НИИ. Не дружинники.
Ликвидаторы.
Чёрные плащи. Противогазы. На груди — ремни. В руках — автоматы. Тяжёлые, длинные, с магазинами.
Один шагнул первым, сразу же выставив ствол вперёд, и не на Ирину — мимо, в глубь комнаты.
В окно.
— Лечь! — крикнул он.
Ирина даже не успела понять, что это значит. Её просто схватили за ворот халата и дёрнули вниз, на пол, так, что у неё выбило воздух из лёгких.
Второй ликвидатор уже был у “окна”.
Он не удивился. Не застыл. Как будто видел такое не первый раз.
— Контакт, — коротко сказал он, и в его голосе была не паника, а злость.
Затем он нажал спуск.
Комната взорвалась очередью.
Треск. Грохот. В ушах боль.
Пули били в мутное стекло — и стекло… не трескалось нормально. Не “разбивалось” как стекло. Оно только дрожало и уходило волной, как плотная вода.
Вороны снаружи не улетали.
Они дёргались, рвались, расправляли крылья — но оставались, как прибитые. И продолжали стучать, даже под очередями.
Тук.
Тук-тук.
Тук.
— Назад! — заорал кто-то в коридоре. — Назад от неё! Она источник!
Источник.
Ирина почувствовала, как в животе холодно провалилось.
“Источник” — это не диагноз. Это приговор.
Ликвидатор у окна вдруг кашлянул.
Один раз.
Второй.
Глухо, как будто кашляет не горло, а противогаз.
Он отдёрнул голову от прицела, и Ирина увидела — на его перчатке, прямо на костяшках, выступили чёрные точки.
Не грязь. Не сажа.
Перья.
Сначала короткие, как щетина. Потом длиннее. Быстрее, чем должно быть возможно.
— Брось! — рявкнул первый ликвидатор, тот, что держал Ирину. — Брось ствол!
Второй даже не понял. Он поднял руки, будто хотел сказать “что за…”, и тут из рукава, из-под манжеты, вылезло перо — чёрное, блестящее.
Он дёрнулся, будто его ударило током.
Ирина увидела через мутное стекло противогаза: зрачки у него стали слишком светлыми. Жёлтыми.
— Твою мать… — выдохнул он, и голос его на этом слове… сорвался. В нём появилась какая-то чужая, тонкая нотка. Не человеческая.
В коридоре заорали снова, уже вразнобой:
— Не подпускать!
— Стреляй!
— Он пошёл!
Первый ликвидатор оттолкнул Ирину к двери так, что она ударилась плечом о косяк.
— Беги! — коротко сказал он. — Дыши в пол. Не оглядывайся.
Ирина не побежала — её вытащили. За руку. За локоть. Как мешок. Как “источник”.
Она успела увидеть лишь одно: второй ликвидатор, тот, что стрелял, повернул голову в сторону комнаты, и в этот момент клюв… да, клюв, чёртов клюв — проступил под резиной противогаза, как будто резина стала тонкой кожей.
И он сделал шаг не к окну.
К ним.
Первый ликвидатор не колебался.
Очередь — короткая, в упор.
Тело дёрнулось, ударилось о стену и сползло вниз.
Но даже падая, оно попыталось расправить плечи — будто там должны были быть крылья.
В коридоре кто-то истерично выдохнул:
— Ещё один! Ещё один пошёл!
Ирина не понимала, про кого.
Пока не увидела руки ликвидатора, который тащил её.
По его перчатке — по краю большого пальца — пробежала та же чёрная “щетина”.
Он сам увидел это тоже.
Замер на полшага.
А потом резко, почти механически, ударил себя по кисти — будто мог сбить это, как грязь.
Не сбил.
— Держать её! — крикнул кто-то. — Усыпить! Усыпить, пока не поздно!
— Я ничего… — попыталась сказать Ирина, но из горла вышел только сип.
Её дёрнули дальше, по коридору общаги, где уже столпились соседи.
Кто-то крестился. Кто-то прятал детей за спину. Кто-то шептал: “Ирочка… господи… Ирочка…”
В конце коридора стоял третий.
Не с автоматом.
С бетонопроводом.
Толстый шланг, металлическая пасть, ремни на плечах. Человек в плаще, но без суеты — как на работе.
Он не посмотрел на Ирину. Вообще.
Просто шагнул мимо, в её комнату.
— Закрыть секцию! — рявкнул кто-то.
Ирина почувствовала, как её тащат вниз по лестнице. Колени подламывались.
За спиной — снова грохот. Но уже не очередь.
Тяжёлое, вязкое “шшшшш” — как будто Дом начал давиться собственным дыханием.
Бетон пошёл.
Заливать начали сразу. Без “подготовить”. Без “проветрить”. Как если бы тушили не помещение, а дыру.