— Нет, — сказал Петя.
Бригадир кивнул, будто так и надо.
— Хорошо. Склад знаешь где?
— Нет.
— Узнаешь, — сказал бригадир и снова опустил глаза в журнал. Разговор был закрыт.
Петя замялся.
Старик — Рябинин — пошевелился, поправил ремень на поясе. Ремень был старый, потёртый, но застёгнут аккуратно.
— Пойдём, — сказал он.
Петя вздрогнул. Не от слова. От того, как просто это было сказано. Без “товарищ”, без “докладывай”, без начальственной важности. Просто — “пойдём”. Как будто они знакомы.
— Да, — ответил Петя и шагнул вслед.
Они вышли из участка в коридор.
Коридор был обычный — зелёные стены, побелённый потолок, плитка под ногами. Плитка местами треснула, местами стёрлась до серого. В углах темнели пятна сырости. Дом дышал тут особенно близко — как будто стены стояли на полшага ближе, чем должны.
Петя шёл чуть позади, как учили: не лезь вперёд, пока не знаешь где ты вообще. Старик шёл спокойно, не торопясь. Его шаги были тихие. Не шаркающие. Не стучащие. Ровные.
— Кузьмич, — сказал старик вдруг, не оборачиваясь.
— Что? — не понял Петя.
— Зови меня Кузьмич. Тут так зовут.
Петя замялся.
— А… Сергей Кузьмич?
— Ага, — коротко. — А тебя как?
— Петя.
— Петь, — поправил Кузьмич. — Если бригадир зовёт — ты “Пахомов”. Если я — ты “Петь”. Не путай.
— Понял, — сказал Петя.
Они прошли мимо гермодвери. Над ней висела лампа — зелёная. Горела ровно.
Петя невольно посмотрел на неё. Потом быстро отвёл взгляд, будто его поймали на том, что он смотрит не туда.
— На лампы смотри, — сказал Кузьмич, и это прозвучало почти как насмешка. — Только без фанатизма.
Петя снова посмотрел на Кузьмича.
— А если… если красная?
Кузьмич остановился.
Очень плавно, без резкости. Как будто остановка у него тоже отработана.
Повернулся к Пете. Посмотрел снизу вверх — не потому что Петя был высокий, а потому что у Кузьмича взгляд такой: прицельный.
— Если красная — ты идёшь туда, где дверь. И сидишь. И молчишь. И ждёшь, пока станет зелёная. Понял?
— Понял.
— И не геройствуешь, — добавил Кузьмич. — Герои в Доме быстро заканчиваются. Понял?
— Понял, — повторил Петя.
Они двинулись дальше.
По дороге Кузьмич почти не говорил. Петя пытался подстроиться под его шаг. Не обгонять. Не отставать. Не спотыкаться. Дышать ровно.
И всё равно чувствовал себя чужим. Как будто на лбу у него написано “новый”.
У склада инструмента была ещё одна дверь. На ней табличка “Склад”. Под табличкой — список: “Выдача по ведомости”. Ниже — “Самовольный вынос — ответственность”.
Петя прочитал. Слова были обычные, но от них всё равно тянуло холодом.
Кузьмич толкнул дверь плечом и вошёл.
Внутри было темнее, чем в коридоре. Лампа под потолком горела тускло, но достаточно, чтобы видеть, куда ставишь ноги.
За стойкой сидел кладовщик. Лицо у него было так же, как у всех кладовщиков в Доме: “мне всё надоело, но я живу”.
Он поднял глаза, увидел Кузьмича — и на секунду брови у него дёрнулись.
— О, — сказал кладовщик. — Опять ты.
— А куда я денусь, — спокойно ответил Кузьмич.
Кладовщик хмыкнул и перевёл взгляд на Петю.
— Это кто?
— Новый, — сказал Кузьмич. — Петя.
— Бумага есть? — спросил кладовщик, даже не скрывая, что спрашивает по привычке, а не потому что ему интересно.
Петя полез в карман.
Кузьмич поднял ладонь.
— Потом. Сначала — слушай, — сказал он Пете, и Петя подчинился.
Кузьмич повернулся к кладовщику:
— Комплект на двоих. Как обычно.
— “Как обычно”… — буркнул кладовщик. — Тебе бы “как обычно” на пенсию уже.
Кузьмич коротко усмехнулся.
— На пенсию покойникам не платят.
Петя замер.
Кладовщик тоже замер на секунду, но быстро сделал вид, что ничего не услышал.
— Давай не начинай, — сказал он, доставая журнал. — Расписывайся.
Кузьмич взял карандаш на верёвочке. Подвинул журнал ближе. Наклонился, поставил подпись.
Петя видел — подпись есть. Чёрная, уверенная. Обычная.
И всё равно внутри кольнуло странное чувство: как будто Кузьмич это сделал слишком легко. Без паузы. Без сомнений. Без “как положено”.
Петя даже не понял, почему ему так подумалось. Подпись — и подпись.
Кладовщик выдал им каски, перчатки, фонарь, клинья, лом, рулетку и красный мел.
Всё было разное. Что-то новое. Что-то старое. Что-то такое, что пережило уже десяток рук.
— Береги фонарь, — сказал кладовщик Пете. — Фонари сейчас дефицит.
— Понял, — сказал Петя.
Кузьмич забрал тяжёлое снаряжение без лишних слов. Подхватил лом так, будто он весит как веник. На ремень повесил мел. Проверил фонарь — щёлкнул, погасил.