Петя взял лом. Тяжёлый. Руки сразу почувствовали работу.
Кузьмич достал из мешка пакет с сухой смесью — серый порошок, похожий на концентрат. Только концентрат так не пах. Сухо, едко, с известью.
— Это что? — спросил Петя.
— Это чтобы шов “съело” и схватилось быстрее, — спокойно сказал Кузьмич. — Тебе много знать вредно. Тебе надо знать, куда не лезть.
Он всыпал порошок в металлический тазик, плеснул воды из фляги, размешал. Размешивал быстро, по-хозяйски, будто суп.
— Подай, — сказал он.
Петя подал. Кузьмич взял мастерок и начал забивать смесь в шов. Движения уверенные. Без суеты. Как будто он этим не первый десяток лет занимается.
Петя смотрел, как серое превращается в мокрое, мокрое — в плотное.
— Кузьмич, — не выдержал он. — А… а если там внутри… не пустота?
Кузьмич не остановился.
— Там всегда “не пустота”, Петь. Вопрос в том, хочешь ли ты с ней знакомиться.
— А если оно… — Петя кивнул на шов.
Кузьмич наконец поднял голову.
— Если “оно” захочет — оно придёт и без шва. Шов нужен не для “оно”. Шов нужен для начальства. Чтобы начальство спало спокойно и думало, что Дом слушается бумагу.
Он снова наклонился к работе.
Минут пять они молчали. Слышно было только, как шуршит мастерок по бетону и как где-то далеко в вентиляции капает вода.
Кап… кап… кап…
Петя вдруг понял, что капает не “где-то далеко”. Капает прямо здесь — из шва. Прямо рядом с рукой Кузьмича. Капля скатилась по свежей смеси и исчезла.
— Кузьмич… — тихо сказал Петя.
Кузьмич посмотрел и спокойно шмыгнул носом.
— Видишь? — сказал он. — Дом торопит. Значит, мы тоже.
Он достал второй пакет, вскрыл, высыпал.
— Мешай, — приказал он Пете.
Петя сел на корточки, взял железную палку и начал мешать в тазике. Порошок поднимался облачком, щипал глаза. Респиратор спасал плохо, но спасал хоть как-то.
— Быстрее, — сказал Кузьмич. — Если схватится прямо в тазике — будешь потом зубами выгрызать.
— Я понял.
Петя мешал быстрее. Руки устали сразу, плечи загудели. Это была не “учёба”, не “распределение”. Это была работа.
— Нормально, — вдруг сказал Кузьмич. — Не совсем безрукий.
Петя хотел спросить: “а вы что, думали — совсем?” Но промолчал. Пусть лучше так.
Когда шов был забит полностью, Кузьмич вытер лоб рукавом и поднялся.
— Всё. Теперь ждём.
— И всё? — Петя посмотрел на стену. Ему казалось, что после такого должно случиться что-то. Шум. Толчок. Сигнал. Красная лампа. Хоть что-то.
Но ничего не случилось. Стена стояла. Шов мокрел. Дом молчал.
Кузьмич достал мел и нарисовал рядом ещё одну метку — короткую линию с цифрой. Почерк у него был аккуратный, почти школьный.
— Это что?
— Дата. Чтобы потом знали, кто заливал. И когда. Если полезет — скажут, что мы плохо сделали. Если не полезет — скажут, что “само высохло”.
Он убрал мел.
— Пошли обратно. На сегодня хватит. У тебя руки ещё свои, не надо их раньше времени оставлять в бетоне.
Петя поднялся. Колени хрустнули.
Они пошли к выходу.
И уже когда Петя почти расслабился, Кузьмич вдруг остановился у поворота и посмотрел на стену рядом.
Петя тоже посмотрел.
На бетоне, чуть выше уровня глаз, была царапина. Свежая. Тонкая. Как будто кто-то провёл ногтем.
— Это… — начал Петя.
— Это ничего, — сказал Кузьмич очень спокойно. — Это Дом.
Он постоял секунду, потом достал красный мел и рядом, поверх царапины, поставил маленький крестик.
Не демонстративно. Просто — на всякий.
— Не думай, — сказал Кузьмич и пошёл дальше.
Петя пошёл следом.
И почему-то впервые за день подумал не про бетон и не про инструменты.
А про то, как легко Кузьмич сказал: “Это ничего”.
Как будто “ничего” — это когда у тебя царапина на стене, а не когда за этой стеной может быть что угодно.
***
Назад они шли тем же путём, только коридоры будто стали длиннее. Или это у Пети в ногах тяжесть появилась — такая, что каждую плитку чувствуешь отдельно.
Кузьмич нёс инструмент молча. Не показывал, что устал. И от этого Петю ещё больше ломало: он-то устал, а виду делать не умеет.
Участок встретил тем же теплом “чтобы не отвалились пальцы” и тем же запахом — известь, мокрые ватники, табак. На столе линолеум потемнел от кружек, а на лавке кто-то оставил каску, внутри которой плескалась вода. Либо самогон. Судя по запаху - второе.
Бригадир сидел на месте. Журнал перед ним — раскрыт. Карандаш на верёвочке — на месте. Мир держался на простом: чтобы в журнале всё совпадало.
— Вернулись, — сказал бригадир, не поднимая головы.
Кузьмич положил лом на лавку так аккуратно, будто это не лом, а ребёнок.