— Вернулись, — повторил он.
— Сделали?
— Сделали.
— Метки поставили?
Кузьмич кивнул.
— Красным.
Бригадир хмыкнул — это могло значить что угодно. Могло значить “ладно”. Могло значить “потом проверю”. Могло значить “мне вообще всё равно”.
Он протянул Петру журнал.
— Распишись.
Петя взял карандаш. Карандаш был гладкий от чужих рук. Он вывел “Пахомов П.А.” ровно, как в училище учили. Старательно.
Кузьмич, не глядя, черкнул рядом свою подпись — быстро, уверенно. И сразу стало видно: один пишет, как будто просит разрешения жить. Другой — как будто давно никого не спрашивает.
— Инструмент на склад, — сказал бригадир. — Фонарь не угробь. И чтобы завтра без опозданий.
— Так точно, — автоматически вырвалось у Пети.
Кузьмич фыркнул.
— Не так точно, Петь. Просто приходи. Тут “так точно” не оплачивается.
На складе кладовщик встретил их так же, как утром: взгляд “опять вы” и голос “ну давайте”.
— Целое? — спросил он, принимая фонарь.
— Целое, — сказал Кузьмич.
Кладовщик щёлкнул тумблером, посмотрел на свет.
— Везёт тебе, Кузьмич.
— Мне не везёт, — спокойно ответил Кузьмич. — Я просто руками работаю, а не задницей.
Кладовщик хмыкнул, забрал клинья, пересчитал перчатки.
— Новенький живой?
Петя вздрогнул, но Кузьмич ответил за него:
— Пока да.
Кладовщик посмотрел на Петю, будто выбирал, сколько ему осталось “пока”.
— Ну и хорошо, — сказал он. — У нас сейчас живые в дефиците.
На выходе из склада Петя увидел на стене листок. Обычный, канцелярский, прибитый криво двумя гвоздиками. “Списки по участкам”. Ниже — фамилии. Кто-то зачёркнут. Кто-то дописан. Кто-то помечен карандашом.
Петя шёл мимо — и вдруг зацепился взглядом.
Рябинин С.К. — выбыл.
И рядом, мелко, почти неразборчиво: “ум.”
Петя остановился.
Сердце глухо стукнуло, как молотком по пустой трубе.
— Кузьмич… — тихо позвал он.
Кузьмич уже был в двух шагах, но остановился, не оборачиваясь.
— Чего?
Петя кивнул на листок.
Кузьмич подошёл, посмотрел на бумагу, как на что-то давно знакомое и скучное.
— А, это, — сказал он. — Бумага.
— Там… — Петя сглотнул. — Там написано…
— Я знаю, что там написано, — перебил Кузьмич. И сказал так, будто речь о расписании подачи воды. — Я им уже месяц говорю: я не “выбыл”. Я вот — стою. Они мне говорят: “По данным — вы”. По данным я, значит, умер.
Петя смотрел на него и не понимал, как вообще на такое реагировать.
— И что… делать?
Кузьмич пожал плечами.
— Работать, — сказал он. — Покойникам пенсию не платят. А живым — как получится. Вот и получается: пока по бумаге я мёртвый — я самый надёжный работник. Не прогуливает. Не жалуется. Не требует.
Он повернулся к Пете, прищурился.
— Ты только это не обсуждай ни с кем, — добавил он. — Люди у нас любят, когда всё просто. А если сложно — начинают упрощать. Понял?
— Понял, — сказал Петя.
— Вот и молодец. Пошли. Тебе ещё до общаги ползти.
По дороге Петя пытался оттереть красный мел с перчатки. Он не оттирался. Будто впитался. Будто руку пометили.
— Не три, — сказал Кузьмич. — Сотрёшь кожу — будет хуже. Мел ладно. Кожа пригодится.
У общаги было шумно.
Не как на участке — не рабочее, не злое. Просто живое. Кто-то ругался из-за кастрюли, кто-то смеялся, кто-то орал через дверь:
— Ирочка, ты чай будешь?! — и Петя почему-то поймал себя на мысли, что “Ирочка” звучит теплее, чем любое “товарищ”.
На кухне пахло варёной капустой, мылом и чужими носками. В углу кипел чайник — тот самый, что кипит всегда, даже когда воды нет. Его кипятят “на всякий случай”. Дом любит “на всякий случай”.
— О, Петька! — окликнул его сосед, толстый парень в майке. — Ты по распределению к бетонщикам?
— Ага, — сказал Петя.
— Ну, держись, — хмыкнул сосед. — Там либо долго живёшь, либо быстро заканчиваешься. Третьего не дают.
Петя хотел спросить: “а как понять, к кому я?” — но не стал.
Он прошёл в свою комнату, закрыл дверь на щеколду.
Сел на край койки.
Снял ботинки — и понял, что ноги гудят так, будто он весь день не шов заливал, а Дом на спине носил.
Из-за стены кто-то стучал ложкой по батарее. Глухо. Раздражающе. Потом послышался смех. Потом — шёпот, который ты не можешь разобрать, но всё равно слышишь.
Петя лёг, уткнулся лицом в подушку, чтобы не слушать.
И всё равно в голове оставалось:
Влажный шов.
Царапина на стене.
Красный крестик.
И листок на складе, где напротив Кузьмича уже стояло “ум.”
Петя закрыл глаза и попробовал сделать, как говорил Кузьмич.
Не думать.
Не получилось.
В Доме самое тяжёлое — не бетон.