Самое тяжёлое — не думать, когда тебе уже показали, что думать есть о чём.
День 2.
Петя пришёл не “совсем рано”, а ровно так, чтобы не попасть под раздачу утренних разговоров — и всё равно попал.
У двери участка уже стоял мужик из соседней бригады и матерился вполголоса, потому что кому-то опять не выдали фонарь. Он бил кулаком по косяку и при этом старался выглядеть спокойным — как умеют только те, кто давно понял: спокойным здесь быть выгоднее.
Петя проскользнул мимо, будто его нет.
Внутри на столе лежала новая бумага — свежая, белая, подозрительно чистая. Сверху, как приговор, печатными:
“ПРОВЕРКА. УЧАСТОК БЕТОНОРАБОТ. СЕГОДНЯ.”
Петя прочитал — и сделал вид, что не читал.
Бригадир тоже сделал вид, что не читал, но карандаш в руке у него почему-то стал стучать по столу чаще. Не громко. Просто — ритмом.
На лавке сидели двое, завтракали хлебом с чем-то серым и спорили, можно ли считать это “маслом”. Спор был принципиальный, потому что если назвать это маслом — значит, ты хоть раз в жизни ел масло.
Петя остановился на пороге, поправил лямку сумки.
— Пахомов, — сказал он коротко, чтобы обозначиться.
Бригадир поднял глаза, посмотрел на него как на инструмент: целый — не целый.
— Пришёл, — произнёс он.
И снова опустил взгляд в журнал.
Петя постоял секунду, потом шагнул ближе.
— Сегодня… куда?
Бригадир не ответил сразу. Он перелистнул страницу, что-то проверил, аккуратно подвёл линию. Любил он линии. Линии были понятнее людей.
— Рябинин где? — спросил он наконец.
Петя не знал, что сказать. Вчера Кузьмич ушёл спокойно, как всегда. Ничего такого.
— Не видел, — признался Петя.
Бригадир хмыкнул.
— Покойники всегда опаздывают.
Сказал — про какие-то сводки партийные.
На лавке кто-то прыснул, тут же подавился и закашлялся, делая вид, что это не смех, а “поперхнулся”.
Дверь скрипнула.
Кузьмич вошёл — без спешки, без шума, будто вообще не из коридора, а “из своей жизни”. В руках у него была тонкая папка, перевязанная шпагатом. Папка выглядела так, как выглядят бумаги, которые никто не хочет держать у себя.
— Я тут, — сказал Кузьмич.
И поставил папку на край стола.
Бригадир посмотрел на папку, потом на Кузьмича.
— Это что.
— Это я, — спокойно сказал Кузьмич. — Точнее, доказательство, что я ещё не совсем я.
— Ты опять к ним ходил? — буркнул бригадир.
— А куда деваться, — пожал плечами Кузьмич. — В собесе у меня бумага. Бумага говорит: “умер”. Я говорю: “здрасьте”. Они говорят: “по данным — умер”. Я говорю: “а глазами?”. Они говорят: “глазами не положено”.
Петя слушал — и ему хотелось одновременно и улыбнуться, и провалиться сквозь пол. Потому что звучало смешно… пока не понимаешь, что это не шутка, а ежедневная реальность.
— Ладно, — сказал бригадир, будто отрезал. — Потом будете свои похороны обсуждать. Работа.
Он достал листок, прочитал.
— Участок четыре. Вчерашний шов. Проверить. Если снова потечёт — укрепить.
И ещё: девятый пролёт. Там вентиляция “поёт”, жильцы жалуются. Посмотрите, чтоб не полезло.
— Жильцы всегда жалуются, — буркнул кто-то.
— А потом не жалуются, — сухо ответил бригадир. — И начинается бумажная работа. А бумажная работа хуже самосбора. Там хоть сдохнуть можно быстро...
Кузьмич взял листок, пробежал глазами.
— Пойдём, Петь.
Петя кивнул и уже шагнул, но бригадир добавил, не поднимая головы:
— И чтоб без самодеятельности. Вы бетон. Вы не ликвидаторы. Увидел лишнее — не трогай. Услышал лишнее — забудь. Понял?
— Понял, — сказал Петя.
Кузьмич подхватил с лавки каску, поправил ремень на поясе.
— Петь, — сказал он уже в дверях, тихо, как будто между делом. — Если сегодня кто-то начнёт спрашивать, где я был — ты не знаешь. Понял?
Петя моргнул.
— А почему…
Кузьмич посмотрел на него быстро, без угрозы — просто как на человека, которому ещё жить.
— Потому что когда ты “знаешь”, у тебя сразу появляется обязанность. А обязанности в Доме — это как долг. Платишь не деньгами.
Петя сглотнул.
— Понял, — повторил он.
Кузьмич кивнул.
— Ну и славно, — сказал он и пошёл в коридор.
Петя пошёл следом.
А на столе, рядом с журналом, осталась лежать та белая бумага:
“ПРОВЕРКА. СЕГОДНЯ.”
И карандаш на верёвочке продолжал тихо стучать, будто отсчитывал не минуты — а чьи-то ошибки.
***
До четвёртого участка они дошли быстрее, чем вчера — не потому что Дом стал короче, а потому что Петя уже знал, где не надо тормозить.
Мимо одной двери он прошёл, не заглядывая на табличку. Мимо второго поворота — не принюхиваясь. Даже там, где всегда было скользко, он не стал “аккуратно” идти, он просто пошёл как надо: ровно и без мыслей.