Выбрать главу

Петя подал тазик. Кузьмич взял мастерок и начал забивать смесь в шов.

Теперь движения у него были чуть резче, чем вчера. Не суета — просто темп. Вчера они делали “чтобы держалось”. Сегодня — “чтобы никто не прикопался”.

Петя понял это по тому, как Кузьмич выравнивал край: не только прочно, но и ровно. Красиво. Почти прилично.

— Проверка придёт? — спросил Петя.

— Придёт, — ответил Кузьмич. — Может сегодня. Может завтра. Может через неделю, когда уже всё высохнет и можно будет сказать: “Ну вот, а вы паниковали”. Но бумага уже вышла, значит кто-то должен отчитаться.

— А если… — Петя кивнул на чужую “двойку”.

Кузьмич не поднял головы.

— Если кто-то спросит — скажем: “были посторонние, отметили”. Если кто-то спросит, почему были посторонние — скажем: “Дом большой, не уследишь”. Если кто-то скажет, что это наша вина — скажем… — он коротко глянул на Петю, — ничего мы не скажем. Мы бетон. Мы не спорим.

Петя проглотил это.

Кузьмич закончил шов, вытер мастерок, достал мел и рядом вывел дату — аккуратно, как бухгалтер.

И ниже добавил маленькими буквами:

“Проверено”.

Петя заметил это слово и почувствовал странное облегчение. Как будто слово может защитить.

Кузьмич встал, отряхнул колени.

— Всё. Теперь девятый пролёт.

— Это где вентиляция? — уточнил Петя.

— Ага. Там у них “поёт”, — сказал Кузьмич и добавил уже почти добродушно: — Люблю, когда у людей вентиляция поёт. Значит, ещё не плачет.

Они уже собирались уходить, когда из-за поворота вышел человек в чистом пальто. Пальто было не “форменное”, а гражданское — и от этого оно выглядело ещё страшнее.

У человека в руках была папка. Новая. Без жирных сгибов. И ручка — настоящая, с колпачком.

Он остановился, оглядел стену, шов, метки.

— Кто работал? — спросил он, не здороваясь.

Кузьмич шагнул вперёд на полшага. Не демонстративно — просто так, чтобы Петя остался чуть позади.

— Участок бетонопроходцев, — сказал Кузьмич ровно. — Бригада Рябинина. Сегодня усиление. Вчера — заливка. Всё по ведомости.

Человек посмотрел на него, будто считал морщины.

— Рябинин… — повторил он. — Это который…

Петя почувствовал, как внутри всё сжалось.

Кузьмич даже не моргнул.

— Который работает, — спокойно сказал он. — У нас по спискам кто как проходит — не мы решаем. Мы делаем, чтобы не текло.

Человек помолчал секунду, потом что-то отметил в папке.

— Вечером будет осмотр, — сказал он наконец. — Не уходите далеко.

— Мы по заданию, — ответил Кузьмич. — Девятый пролёт. Вентиляция.

Человек кивнул — не “разрешил”, а “принял к сведению”.

— Смотрите, — добавил он и ткнул ручкой в чужую “двойку”. — Это чья отметка?

Кузьмич посмотрел туда, куда ткнули.

— Посторонние ходили, — сказал он. — Мы зафиксировали. Крест поставили.

— Хорошо, — сухо сказал человек. — Посторонних быть не должно.

— Ага, — кивнул Кузьмич. — Особенно в Доме.

Человек на секунду задержал взгляд, будто решал — это дерзость или правда.

Потом просто развернулся и ушёл обратно за поворот.

Петя выдохнул только тогда, когда шаги растворились.

— Это кто? — спросил он шёпотом, сам не зная почему шёпотом.

— Это проверка, — ответил Кузьмич. — В человеческом виде.

Петя посмотрел на свежий шов, на крестики, на мокрую линию, которая теперь была спрятана под новой смесью.

— А если он вечером придёт и… — Петя не договорил.

Кузьмич поднял фонарь, проверил, не забыли ли они инструменты.

— Если придёт — покажем. Если найдёт — объясним. Если не примет — будем переделывать. Если скажет “виноваты” — будем виноваты.

Он посмотрел на Петю.

— Понимаешь, Петь, в Доме главное — не быть правым. Главное — быть живым и подписанным.

Петя кивнул.

И они пошли к девятому пролёту — туда, где “поёт” вентиляция и жалуются жильцы, и где любая жалоба может закончиться тем, что однажды жаловаться уже некому.

***

Девятый пролёт оказался местом неприятным.

Лестница здесь была уже обычного, ступени стёрты до гладкого, а в углу стояли люди — с вёдрами, канистрами, бутылками. Кто-то тихо ругался, кто-то просто ждал, уткнувшись взглядом в стену. В такой очереди главное — не выделяться.

Посередине пролёта, на стене, висела вентиляционная решётка. Большая, квадратная, в пыли по краям. И она свистела.

Не “пела”, а свистела — тонко, противно, на одной ноте. Так, что зубы начинало сводить, если стоять рядом лишнюю минуту.

Петя остановился, поморщился.

— Вот, — сказал Кузьмич. — Это.

— Откуда так? — спросил Петя.

Кузьмич пожал плечами.

— Тяга гуляет. Где-то зажало, где-то подсосало. Или решётка отстала, или щель появилась. У нас всё просто: если что-то свистит — значит, где-то воздух идёт не там, где ему положено.