Петя подал тазик. Кузьмич взял мастерок и начал забивать смесь в шов.
Теперь движения у него были чуть резче, чем вчера. Не суета — просто темп. Вчера они делали “чтобы держалось”. Сегодня — “чтобы никто не прикопался”.
Петя понял это по тому, как Кузьмич выравнивал край: не только прочно, но и ровно. Красиво. Почти прилично.
— Проверка придёт? — спросил Петя.
— Придёт, — ответил Кузьмич. — Может сегодня. Может завтра. Может через неделю, когда уже всё высохнет и можно будет сказать: “Ну вот, а вы паниковали”. Но бумага уже вышла, значит кто-то должен отчитаться.
— А если… — Петя кивнул на чужую “двойку”.
Кузьмич не поднял головы.
— Если кто-то спросит — скажем: “были посторонние, отметили”. Если кто-то спросит, почему были посторонние — скажем: “Дом большой, не уследишь”. Если кто-то скажет, что это наша вина — скажем… — он коротко глянул на Петю, — ничего мы не скажем. Мы бетон. Мы не спорим.
Петя проглотил это.
Кузьмич закончил шов, вытер мастерок, достал мел и рядом вывел дату — аккуратно, как бухгалтер.
И ниже добавил маленькими буквами:
“Проверено”.
Петя заметил это слово и почувствовал странное облегчение. Как будто слово может защитить.
Кузьмич встал, отряхнул колени.
— Всё. Теперь девятый пролёт.
— Это где вентиляция? — уточнил Петя.
— Ага. Там у них “поёт”, — сказал Кузьмич и добавил уже почти добродушно: — Люблю, когда у людей вентиляция поёт. Значит, ещё не плачет.
Они уже собирались уходить, когда из-за поворота вышел человек в чистом пальто. Пальто было не “форменное”, а гражданское — и от этого оно выглядело ещё страшнее.
У человека в руках была папка. Новая. Без жирных сгибов. И ручка — настоящая, с колпачком.
Он остановился, оглядел стену, шов, метки.
— Кто работал? — спросил он, не здороваясь.
Кузьмич шагнул вперёд на полшага. Не демонстративно — просто так, чтобы Петя остался чуть позади.
— Участок бетонопроходцев, — сказал Кузьмич ровно. — Бригада Рябинина. Сегодня усиление. Вчера — заливка. Всё по ведомости.
Человек посмотрел на него, будто считал морщины.
— Рябинин… — повторил он. — Это который…
Петя почувствовал, как внутри всё сжалось.
Кузьмич даже не моргнул.
— Который работает, — спокойно сказал он. — У нас по спискам кто как проходит — не мы решаем. Мы делаем, чтобы не текло.
Человек помолчал секунду, потом что-то отметил в папке.
— Вечером будет осмотр, — сказал он наконец. — Не уходите далеко.
— Мы по заданию, — ответил Кузьмич. — Девятый пролёт. Вентиляция.
Человек кивнул — не “разрешил”, а “принял к сведению”.
— Смотрите, — добавил он и ткнул ручкой в чужую “двойку”. — Это чья отметка?
Кузьмич посмотрел туда, куда ткнули.
— Посторонние ходили, — сказал он. — Мы зафиксировали. Крест поставили.
— Хорошо, — сухо сказал человек. — Посторонних быть не должно.
— Ага, — кивнул Кузьмич. — Особенно в Доме.
Человек на секунду задержал взгляд, будто решал — это дерзость или правда.
Потом просто развернулся и ушёл обратно за поворот.
Петя выдохнул только тогда, когда шаги растворились.
— Это кто? — спросил он шёпотом, сам не зная почему шёпотом.
— Это проверка, — ответил Кузьмич. — В человеческом виде.
Петя посмотрел на свежий шов, на крестики, на мокрую линию, которая теперь была спрятана под новой смесью.
— А если он вечером придёт и… — Петя не договорил.
Кузьмич поднял фонарь, проверил, не забыли ли они инструменты.
— Если придёт — покажем. Если найдёт — объясним. Если не примет — будем переделывать. Если скажет “виноваты” — будем виноваты.
Он посмотрел на Петю.
— Понимаешь, Петь, в Доме главное — не быть правым. Главное — быть живым и подписанным.
Петя кивнул.
И они пошли к девятому пролёту — туда, где “поёт” вентиляция и жалуются жильцы, и где любая жалоба может закончиться тем, что однажды жаловаться уже некому.
***
Девятый пролёт оказался местом неприятным.
Лестница здесь была уже обычного, ступени стёрты до гладкого, а в углу стояли люди — с вёдрами, канистрами, бутылками. Кто-то тихо ругался, кто-то просто ждал, уткнувшись взглядом в стену. В такой очереди главное — не выделяться.
Посередине пролёта, на стене, висела вентиляционная решётка. Большая, квадратная, в пыли по краям. И она свистела.
Не “пела”, а свистела — тонко, противно, на одной ноте. Так, что зубы начинало сводить, если стоять рядом лишнюю минуту.
Петя остановился, поморщился.
— Вот, — сказал Кузьмич. — Это.
— Откуда так? — спросил Петя.
Кузьмич пожал плечами.
— Тяга гуляет. Где-то зажало, где-то подсосало. Или решётка отстала, или щель появилась. У нас всё просто: если что-то свистит — значит, где-то воздух идёт не там, где ему положено.