— Не слушай, — тихо шепнула мама, убирая Серёжину тарелку. — Дедушка выдумывает.
— Выдумываю? — нахмурился дед, доставая из кармана ещё одну помятую папиросу. — Может, и выдумываю.
Он поднялся, подошёл к плите и раскурил её от горелки.
— А может — и не выдумываю.
Дед сложил руки странно: ладони крест-накрест, большие пальцы переплёл — и вдруг получилось что-то похожее на голову птицы.
— Вот такие твари.
И неожиданно Серёжа вспомнил.
Ворона.
Чёрная голова и крылья, серое тело, острый клюв. Большая.
Она сидела на окне. Стучала клювом в стекло. И смотрела прямо на него.
В груди всё сжалось. Почему-то стало холодно — так холодно, что даже в кофте и свитере Серёжа почувствовал мурашки.
— Они любили ещё и на окне в нашей служебке сидеть, — продолжал дед. — Собирались стайкой, штук пять-шесть, и стучат. Стучат и стучат, — дед начал постукивать пальцами по столу: тук-тук-тук. — Открывай, мол. Тук-тук-тук. — Мы тебя помним. Тук-тук-тук. — Мы тебя знаем. Тук-тук-тук. — Мы тебя убь…
— Хватит! — неожиданно вскрикнула мама.
Она сама будто испугалась своего крика.
— Хватит. Не бывает никаких ворон. Серёжа, не слушай дедушку. Если с завтраком закончил — иди собирай портфель, а то в школу опоздаешь.
Серёжа медленно кивнул и вышел из-за стола.
Уходя, он слышал, как мама что-то шепчет деду, а тот бурчит в ответ. Слов было не разобрать. Да и не хотелось.
Перед глазами всё ещё стояла ворона. Большая. Страшная.
Стучит в окно. Хочет войти.
Тук-тук-тук.
Только звук был другой — будто она стучала не по стеклу, а по чему-то мягкому и податливому.
Стоя у гермодвери, Серёжа посмотрел на лампу над ней. Горел зелёный, но мама учила: прежде чем выходить из ячейки, надо отсчитать минуту.
Зачем — она не говорила. Просто надо.
И Серёжа ждал, мысленно считая секунды.
Одна.
Две.
Три.
С кухни донеслись голоса. Дед включил в радиоточку старый приёмник и слушал Диктора. Дед часто слушал и иногда кивал, будто отвечая на невидимые вопросы. Серёжа тоже пробовал слушать, но понимал мало: какие-то надои, урожай плесени, светлое коммунистическое что-то там…
Пятнадцать.
Шестнадцать.
Семнадцать.
Мама ушла в свою комнату и закрыла дверь. Оттуда слышались тихие всхлипы. Она плакала.
Мама часто уходила плакать так, чтобы её никто не видел. Там у неё стояла фотография папы. У них была только одна. Её прислали через год после того, как он ушёл на службу. Ликвидаторам нельзя было видеться с семьёй — говорили, опасно. Но письма и фотографии иногда приходили.
Папа должен был вернуться через три года. Серёжа очень ждал. Когда папа будет дома, всё снова станет как прежде.
Сорок семь.
Сорок восемь.
Сорок девять.
Серёжа попытался сложить руки так же, как дед. Не получилось. Пальцы не походили на ворону — просто пальцы.
Дед ведь не выдумал её? Или выдумал? Или ему тоже приснилось? Старикам снятся сны? Интересно.
Шестьдесят.
Серёжа потянул за ручку и толкнул тяжёлую дверь.
На этаже было холоднее, чем у них в ячейке. Там хоть горелки немного прогрели воздух, а здесь были только трубы — и они тоже были холодные.
Поёжившись, Серёжа вышел и закрыл за собой гермодверь.
Прямо перед ним тянулся коридор — справа и слева такие же гермодвери, как у них. За каждой жили люди, в таких же ячейках, как его. Из некоторых тоже выходили дети.
Вот Ванька Осипов — тот самый, который верил, что ковры им ещё вернут. Его провожала бабушка. Она боялась отпускать его одного и всегда водила за ручку до самой школы. Остальные смеялись над Ванькой, но он ничего не мог сделать: бабушка не верила, что он способен пройти двести метров и не нажить неприятностей.
А вот Ленка Иттина. Очки и две длинные косы. Родители у неё были “партийные”, так что с простыми ребятами она почти не пересекалась.
Следом появился и Мишка — Серёжин лучший друг. Он, в отличие от всех остальных, был одет легко: куртка нараспашку поверх криво застёгнутой рубашки, мятые брюки и ботинки без шнурков.
Это было нормально. Мишка говорил, что никогда не мёрзнет. Серёжа ему верил, хотя где-то внутри подозревал: просто теплее у Мишки ничего нет.
Мишка жил со старшим братом Антоном. Они остались одни, когда родителей не стало. Родители просто пропали — в тот день, когда Мишка с Антоном были в школе. Говорили, их забрали за какие-то неправильные слова.
Такое случалось.
Соседи помогали чем могли: кто едой, кто одеждой. Но вещей было мало. Да и брать Мишка почти ничего не любил. Однажды Серёжа предложил ему один из своих свитеров — так тот так обиделся, что…