Не потому что боялись опоздать — потому что в Доме лучше стоять и ждать, чем бежать и объяснять, почему бежал.
Коридоры к вечеру стали плотнее. Людей как будто меньше, а взглядов — больше. У каждой двери кто-то задерживался на секунду лишнюю, у каждого поворота кто-то шептался так, чтобы не слышно… и чтобы всё равно слышно.
Кузьмич шёл рядом и молчал. Не “воспитывал”, не рассказывал. Просто шёл. И этим почему-то успокаивал.
У глухой стены уже висела та же бумага: “ПРОХОД ЗАПРЕЩЁН. ДО ОСМОТРА.” Проволока натянута, лист ровный. Чужая аккуратность на фоне сырого бетона выглядела как издёвка.
— Вон они, — сказал Кузьмич, не поднимая голоса.
Из-за поворота вышли двое — те самые. Чистое пальто и портфель. Папка и ручка с колпачком. За ними тянулся третий — в рабочей куртке, с отвёрткой за ухом и грязной сумкой. Пах не бумагой, а металлом и машинным маслом. Техник, наверное.
Человек с портфелем остановился у стены так, будто это его стена. Оглядел шов, метки, цифры.
— Работы проводились? — спросил он, не здороваясь.
— Проводились, — спокойно ответил Кузьмич. — Вчера заливка. Сегодня усиление.
— Где бригадир? — спросил тот.
— На участке, — ответил Кузьмич. — Вы же сказали — здесь присутствие. Мы присутствуем.
Проверяющий посмотрел на него так, будто выбирал, с чего начать: с правильного или с удобного.
— Отметки, — сказал он технику.
Техник присел, посветил фонариком по шву. Провёл пальцем по свежей смеси, попытался поддеть ногтем край. Не получилось. Потрогал влажное пятно ниже — то самое, которое расползалось.
— Сырит, — сказал техник.
Петя напрягся.
Кузьмич даже не повернул головы.
— Сырит, — согласился он. — Тут вода по шву идёт. Мы её гасим, чтоб вниз не потекло. Оно не высыхает за сутки.
— Оно должно быть сухим, — сухо сказал человек с папкой, будто цитировал что-то.
Кузьмич наконец посмотрел на него.
— В бумаге — может, — сказал он. — В бетоне — нет.
Пауза повисла тяжёлая.
Проверяющий с портфелем сделал вид, что паузу не заметил. Достал из портфеля листы — новые, ровные.
— Акт осмотра, — произнёс он. — Фиксируем состояние. Ответственные расписываются.
Он положил листы на папку как на стол, щёлкнул ручкой.
Петя встал чуть ровнее. Смотрел на белое и чувствовал, как внутри сжимается всё, что может сжиматься.
Проверяющий наклонился к меткам.
— “Проверено” кто писал? — спросил он, не поднимая глаз.
— Я, — ответил Кузьмич.
— Зачем?
— Чтобы потом не сказали, что мы тут не были, — спокойно сказал Кузьмич.
— Скажут и так, — без эмоций ответил проверяющий. — Если будет повод.
Он ткнул ручкой в чужую “двойку”, перечёркнутую крестиком.
— Это чьё?
— Посторонние отметили, — сказал Кузьмич. — Мы зафиксировали, что видели. Крест поставили.
Человек с папкой что-то быстро черкнул.
— Посторонних быть не должно, — повторил он тем же тоном, что и днём, будто у него в голове стоит штамп.
— Ага, — сказал Кузьмич. — Особенно в Доме.
Проверяющий поднял глаза.
Секунду смотрел. Потом, не комментируя, продолжил писать.
— Пахомов, — сказал он вдруг. — Вы здесь зачем?
Петя вздрогнул.
— Напарник, — выдавил он. — Помогаю. По ведомости.
— Подтверждаете, что работы проводились сегодня? — спросил проверяющий.
— Подтверждаю, — сказал Петя и сразу пожалел, что сказал так быстро.
Проверяющий не заметил сожаления. Поставил галочку.
— Распишитесь здесь, — он протянул лист Пете и ручку.
Петя взял ручку, наклонился, вывел фамилию. Получилось ровно. Почти красиво. Он вернул лист.
Проверяющий повернул бумаги к Кузьмичу.
— Рябинин. Подпись.
Кузьмич взял ручку двумя пальцами, как берут чужую вещь: без лишних чувств.
Наклонился.
Поставил кончик на бумагу.
И ничего.
Он попробовал ещё раз. Чуть сильнее. Ручка царапнула бумагу — оставила тонкую вдавленную линию, но чернил не было.
Петя непроизвольно задержал дыхание.
Проверяющий посмотрел на место подписи, потом на ручку, потом на Кузьмича.
— Не пишет, — сказал Кузьмич спокойно. Даже с лёгкой усталостью. — Дайте другую.
— Эта новая, — сухо сказал человек с папкой.
— Значит, брак, — пожал плечами Кузьмич. — Бывает.
Техник хмыкнул, но тут же сделал вид, что это был кашель.
Проверяющий вытащил из кармана вторую ручку. Протянул молча.
Кузьмич взял.
Наклонился.
Снова провёл по бумаге.
Чернил почти не было — еле-еле, бледной жилкой. Как будто ручка тоже “по данным” писала, а “по факту” — не очень.
Кузьмич посмотрел на линию, вздохнул и достал из своего кармана короткий карандаш. Обычный, строительный, сточенный до дерева.