Он поднял сумку.
— Всё. Первый пункт сделали. Теперь — ячейка девятнадцать.
Петя подхватил инструмент и пошёл следом.
По дороге он ещё раз посмотрел на мокрый пол. На своё отражение. На пустое место рядом.
И сделал то, чему его уже начали учить: не стал думать лишнего.
***
До жилблока они дошли без разговоров.
После воды всегда так: будто день уже сделал свою гадость, и теперь остаётся только не дать ему придумать вторую.
По дороге Кузьмич свернул в боковой коридор, где было тесно и пахло цементом — не свежим, а старым, въевшимся. Тут стояли “заливщики”. Их склад выглядел как любой склад в Доме: дверь на перекос, на табличке “СКЛАД” половина букв облупилась, зато замок новый, блестит.
— Сюда мешки, — сказал Кузьмич и кивнул на угол у стены.
Петя поставил мешки, вытер ладони о штаны — пыль пристала к ткани как своя.
Изнутри вышел парень. Лет двадцать, не больше. На нём была каска, которая ещё не успела стать частью головы, и взгляд — как у человека, который верит, что всё можно починить.
— Опять вы? — спросил он, увидев Кузьмича, и тут же добавил, торопливо, будто вспомнил, что “вежливо”: — Здрасьте.
— Здорово, — ответил Кузьмич. — Мешки по пути. Как в листе.
Парень посмотрел на мешки, потом на Петю.
— Новенький?
— Третий день, — коротко сказал Петя.
— Ну, держись, — парень усмехнулся, но улыбка у него вышла не радостная, а нервная. — Тут легко. Пока живой.
Петя хотел ответить что-нибудь умное, но Кузьмич уже развернулся.
— Пошли, Петь. Не стой. На складах лишние разговоры долго не живут.
Они вышли обратно в коридор. За спиной хлопнула дверь склада — и звук сразу стал ровнее. Без цементной пыли в носу и без чужих глаз.
— Это кто? — тихо спросил Петя.
— Это “заливщики”, — ответил Кузьмич. — Им кажется, что если залить — значит победил. А если не победил — значит плохо залил. Молодой ещё.
— А вы?
Кузьмич хмыкнул.
— А я знаю, что Дом не побеждают. С Домом договариваются. Временно.
Петя кивнул и промолчал. Он уже понял: у Кузьмича все ответы короткие, потому что длинные ответы в Доме разлетаются слишком далеко.
Жилблок встретил их запахом людей.
Не грязью, не известью — именно людьми: еда, мокрые тряпки, вчерашний табак, детская моча где-то по углам, старый одеколон у кого-то в коридоре. Здесь жизнь не пряталась по кабинетам, как в каком-нибудь НИИ. Здесь она лезла из щелей.
— Ячейка девятнадцать, — сказал Кузьмич, глядя на номера на дверях.
Номера были выцарапаны на железе, кое-где закрашены, кое-где перепутаны. Дом любил путать то, что люди пытаются упорядочить.
Они дошли до нужной двери. Гермодверь была старая, с пятнами, будто по ней били мокрыми ладонями. Над ней лампа горела зелёным — ровно, без миганий.
Петя поймал себя на том, что снова смотрит на лампу, как на подсказку.
— Не молись на неё, — сказал Кузьмич, не оборачиваясь. — Она просто светится.
Петя отвёл взгляд.
— Тут, — Кузьмич наклонился к косяку. — Чуешь?
Петя подошёл ближе и понял.
Пахло сыростью. Не “мокрым полом”. Пахло так, будто вода стоит где-то внутри стены и давно. И ещё — кисло. Тонко, неприятно.
— Плесень? — спросил Петя.
— Может, — ответил Кузьмич. — Может нет. Нам по заданию — “осмотр снаружи”. Значит, наружу и смотрим.
Он посветил фонарём по шву вокруг двери. На бетоне сбоку тянулась мокрая полоса, будто кто-то провёл по стене мокрой тряпкой и забыл. Полоса уходила вниз и расползалась к плинтусу.
Петя присел, провёл пальцем по стене. Палец стал влажным, и на перчатке осталось тёмное пятно.
— Давно, — сказал он сам не зная зачем.
Кузьмич кивнул.
— Давно. И людям уже надоело терпеть, вот и “жалоба”. Теперь мы тут.
Из-за двери послышался шорох. Потом голос — женский, хриплый, уставший.
— Эй… Кто там?
Петя вздрогнул. Он не ожидал, что дверь ответит.
Кузьмич наклонился к щели у замка.
— Бетонопроходцы. По жалобе. Не открывайте.
— А чего не открывать? — женщина кашлянула. — Тут воняет. У нас ребёнок. Вы что, не можете зайти и посмотреть?
— Не можем, — спокойно сказал Кузьмич. — Нам нельзя. Нам сказали: “снаружи”. Значит, снаружи.
За дверью кто-то тихо выругался. Потом другой голос, мужской:
— Да пусти ты их, может…
— Не пусти, — сказал Кузьмич ровно, будто разговаривал не с людьми, а с инструкцией. — Открывать — это уже другое. Откроете — потом скажут: “почему открыли”. И мы, и вы.
Пауза.
— И что делать?! — женщина повысила голос, и в этом было не “наглость”, а усталость человека, который живёт в сырости и просит, чтобы хоть кто-то сделал вид, что это важно.