Выбрать главу

Он поднял сумку.

— Всё. Первый пункт сделали. Теперь — ячейка девятнадцать.

Петя подхватил инструмент и пошёл следом.

По дороге он ещё раз посмотрел на мокрый пол. На своё отражение. На пустое место рядом.

И сделал то, чему его уже начали учить: не стал думать лишнего.

***

До жилблока они дошли без разговоров.

После воды всегда так: будто день уже сделал свою гадость, и теперь остаётся только не дать ему придумать вторую.

По дороге Кузьмич свернул в боковой коридор, где было тесно и пахло цементом — не свежим, а старым, въевшимся. Тут стояли “заливщики”. Их склад выглядел как любой склад в Доме: дверь на перекос, на табличке “СКЛАД” половина букв облупилась, зато замок новый, блестит.

— Сюда мешки, — сказал Кузьмич и кивнул на угол у стены.

Петя поставил мешки, вытер ладони о штаны — пыль пристала к ткани как своя.

Изнутри вышел парень. Лет двадцать, не больше. На нём была каска, которая ещё не успела стать частью головы, и взгляд — как у человека, который верит, что всё можно починить.

— Опять вы? — спросил он, увидев Кузьмича, и тут же добавил, торопливо, будто вспомнил, что “вежливо”: — Здрасьте.

— Здорово, — ответил Кузьмич. — Мешки по пути. Как в листе.

Парень посмотрел на мешки, потом на Петю.

— Новенький?

— Третий день, — коротко сказал Петя.

— Ну, держись, — парень усмехнулся, но улыбка у него вышла не радостная, а нервная. — Тут легко. Пока живой.

Петя хотел ответить что-нибудь умное, но Кузьмич уже развернулся.

— Пошли, Петь. Не стой. На складах лишние разговоры долго не живут.

Они вышли обратно в коридор. За спиной хлопнула дверь склада — и звук сразу стал ровнее. Без цементной пыли в носу и без чужих глаз.

— Это кто? — тихо спросил Петя.

— Это “заливщики”, — ответил Кузьмич. — Им кажется, что если залить — значит победил. А если не победил — значит плохо залил. Молодой ещё.

— А вы?

Кузьмич хмыкнул.

— А я знаю, что Дом не побеждают. С Домом договариваются. Временно.

Петя кивнул и промолчал. Он уже понял: у Кузьмича все ответы короткие, потому что длинные ответы в Доме разлетаются слишком далеко.

Жилблок встретил их запахом людей.

Не грязью, не известью — именно людьми: еда, мокрые тряпки, вчерашний табак, детская моча где-то по углам, старый одеколон у кого-то в коридоре. Здесь жизнь не пряталась по кабинетам, как в каком-нибудь НИИ. Здесь она лезла из щелей.

— Ячейка девятнадцать, — сказал Кузьмич, глядя на номера на дверях.

Номера были выцарапаны на железе, кое-где закрашены, кое-где перепутаны. Дом любил путать то, что люди пытаются упорядочить.

Они дошли до нужной двери. Гермодверь была старая, с пятнами, будто по ней били мокрыми ладонями. Над ней лампа горела зелёным — ровно, без миганий.

Петя поймал себя на том, что снова смотрит на лампу, как на подсказку.

— Не молись на неё, — сказал Кузьмич, не оборачиваясь. — Она просто светится.

Петя отвёл взгляд.

— Тут, — Кузьмич наклонился к косяку. — Чуешь?

Петя подошёл ближе и понял.

Пахло сыростью. Не “мокрым полом”. Пахло так, будто вода стоит где-то внутри стены и давно. И ещё — кисло. Тонко, неприятно.

— Плесень? — спросил Петя.

— Может, — ответил Кузьмич. — Может нет. Нам по заданию — “осмотр снаружи”. Значит, наружу и смотрим.

Он посветил фонарём по шву вокруг двери. На бетоне сбоку тянулась мокрая полоса, будто кто-то провёл по стене мокрой тряпкой и забыл. Полоса уходила вниз и расползалась к плинтусу.

Петя присел, провёл пальцем по стене. Палец стал влажным, и на перчатке осталось тёмное пятно.

— Давно, — сказал он сам не зная зачем.

Кузьмич кивнул.

— Давно. И людям уже надоело терпеть, вот и “жалоба”. Теперь мы тут.

Из-за двери послышался шорох. Потом голос — женский, хриплый, уставший.

— Эй… Кто там?

Петя вздрогнул. Он не ожидал, что дверь ответит.

Кузьмич наклонился к щели у замка.

— Бетонопроходцы. По жалобе. Не открывайте.

— А чего не открывать? — женщина кашлянула. — Тут воняет. У нас ребёнок. Вы что, не можете зайти и посмотреть?

— Не можем, — спокойно сказал Кузьмич. — Нам нельзя. Нам сказали: “снаружи”. Значит, снаружи.

За дверью кто-то тихо выругался. Потом другой голос, мужской:

— Да пусти ты их, может…

— Не пусти, — сказал Кузьмич ровно, будто разговаривал не с людьми, а с инструкцией. — Открывать — это уже другое. Откроете — потом скажут: “почему открыли”. И мы, и вы.

Пауза.

— И что делать?! — женщина повысила голос, и в этом было не “наглость”, а усталость человека, который живёт в сырости и просит, чтобы хоть кто-то сделал вид, что это важно.