Кузьмич посмотрел на Петю, потом снова на шов.
— Делать так, — сказал он. — Мы сейчас поставим метку. Передадим бригадиру. Дальше придут те, кому “можно”. Вы пока тряпки к стене не прибивайте и ничего не ковыряйте. И вентиляцию не затыкайте.
— А когда придут? — спросил мужской голос уже тише.
Кузьмич пожал плечами, хотя они его не видели.
— Когда придут тогда придут. Знаете же как всё работает.
Женщина вздохнула так, будто это был не вдох, а сдача.
— Ладно… — сказала она. — Только вы… отметьте… чтоб не забыли.
— Отметим, — сказал Кузьмич.
Он достал красный мел.
Петя заметил: мел у Кузьмича всегда сухой. Даже сейчас, когда вокруг мокро и пальцы у Пети липнут к перчатке.
Кузьмич поставил на стене рядом с мокрой полосой маленький крест — не огромный, не “опасность”, а рабочий, короткий. Рядом — ещё одну метку и цифру: “19”.
— Это что? — шепнул Петя.
— Чтобы потом не делали вид, что “не знали, где”, — ответил Кузьмич. — И чтобы если кто из жильцов начнёт долбить стену, было видно, что он долбит не “просто так”, а рядом с меткой. Тогда к нему придут быстрее. Иногда.
Петя кивнул.
Он опустил взгляд вниз — на пол у двери. Там, где мокрый плинтус, бетон был темнее. И следы от их обуви должны были быть видны особенно хорошо.
Петя увидел свои — чёткие, тяжёлые.
А рядом, где стоял Кузьмич… было просто тёмное пятно влаги. Как будто человек постоял — и ушёл, не давив.
Петя не сказал ничего. Только сильнее сжал фонарь.
Кузьмич поднял сумку, проверил, всё ли на месте.
— Пошли, — сказал он. — На сегодня “мелочь” закончилась. Осталось только вернуться и не попасть под чужие вопросы.
Из-за двери снова донеслось, уже совсем тихо:
— Спасибо…
Кузьмич не ответил. Он только кивнул — себе, Пете, стене. И пошёл обратно по коридору.
Петя пошёл следом.
По дороге он один раз обернулся.
Метка красным мелом на стене была видно хорошо.
И почему-то именно это выглядело самым честным за весь день.
***
Обратно они шли тем же путём, только быстрее.
Не потому что торопились. Потому что теперь уже хотелось добраться до участка и скинуть с плеч всё лишнее — и лом, и фонарь, и этот день целиком.
На лестнице, на том самом седьмом пролёте, где вода стояла плёнкой, их догнал холод.
Петя почувствовал это сразу — не кожей, а ушами: вокруг стало чуть громче. Шёпоты, скрип дверей, чей-то кашель. Жилой блок проснулся окончательно.
Из-за угла вылетела женщина в халате и шерстяных носках. Лицо красное, волосы в пучке, руки мокрые.
— Это вы?! — почти крикнула она, увидев каски. — Это вы вентиль закрыли?!
Петя напрягся. Первой мыслью было — оправдываться. Второй — молчать. Он выбрал вторую и посмотрел на Кузьмича.
Кузьмич даже не остановился.
— Мы, — сказал он ровно. — Течь остановили.
— А у нас батареи ледяные! У меня ребёнок! — женщина шагнула ближе и ткнула пальцем куда-то в потолок, будто батареи были там. — Вы что, не можете сначала предупредить?! Вы кто вообще такие?!
— Мы бетон, — ответил Кузьмич. — Предупреждают у нас другие. Мы закрываем, когда льёт вниз.
— А вы знаете, сколько я жаловалась?! — женщина уже не кричала, а срывалась на этот бытовой тон, которым в Доме обычно заканчиваются все надежды. — Мне никто не…
Кузьмич поднял ладонь.
Не резко. Просто показал: хватит.
— Слушай, — сказал он. — Если бы мы не закрыли, у тебя бы сегодня не батареи, а пол пошёл бы. И ты бы не жаловалась — ты бы ведром вычерпывала. Тебе что проще?
Женщина открыла рот, но ответить не смогла сразу. Она посмотрела в сторону, вниз по ступеням, где ещё темнела влажная полоса. И, как это часто бывает, злость у неё не ушла — она просто сменила адрес.
— Ладно, — выдохнула она. — Только чтоб вы… чтоб вы потом открыли обратно!
— Откроют, — сказал Кузьмич. — Когда придут те, кому положено. А пока — одень ребёнка теплее. И в обогреватель не лезь.
Женщина хотела что-то бросить вслед — короткое, злое, последнее. Но вместо этого махнула рукой и ушла к своей двери, громко шлёпая носками по плитке.
Петя выдохнул.
— Вы с ними… — начал он.
— Я с ними никак, — сказал Кузьмич. — Я с водой. С бетоном. А люди сами подтягиваются.
И пошёл дальше, не оглядываясь, будто ничего не было.
Петя догнал, подстроился под шаг. Старался идти так, чтобы не стучать. Чтобы не цеплять взгляды. Чтобы не дать никому повода остановить и спросить: «а вы откуда? а вы зачем?».
Возле жилблока было много таких «а».
У участка людей стало меньше. Здесь уже не пахло супом и мокрыми тряпками — здесь пахло известью и табаком, как и должно на участке бетонопроходцев. Пахло работой, а не жизнью. Разница тонкая, но в Доме она чувствуется сразу.