Дверь дверь, когда они вошли, действительно открылась без скрипа. Смазали. Точно.
Внутри было шумно — но без истерики. Обычная смена: кто-то сдаёт инструмент, кто-то ругается на кладовщика, кто-то сидит на лавке и разминает пальцы.
Бригадир был на месте. Он не поднял головы сразу — сначала дописал строчку, потом поставил точку. Только после этого посмотрел на них.
— Ну? — сказал он.
Кузьмич снял каску, повесил на гвоздь. Петя сделал так же. Руки у него были в пыли и мелу, перчатки липли к ладоням.
— Седьмой пролёт, — сказал Кузьмич. — Течь по стояку. Вентиль в лючке. Закрыли. Место отметили. Лужу присыпали, чтоб не убились.
Бригадир кивнул и что-то отметил у себя. Не спрашивая «почему», не говоря «молодцы». Только кивок — как галочка в голове.
— Дальше.
— Жилблок, ячейка девятнадцать, — продолжил Кузьмич. — У двери мокрая стена, запах. Осмотр снаружи. Метка стоит. Нужны те, кому можно открывать.
Петя поймал себя на том, что глядит на руки Кузьмича, когда тот говорит. Руки у него были в мелу, в пыли, всё как у нормального рабочего. И всё равно Пете то и дело казалось, что на Кузьмича трудно «зацепиться» взглядом. Как будто глаз соскальзывает.
— Мешки? — спросил бригадир.
— Оставили у заливщиков, — сказал Кузьмич. — Как в листе.
Бригадир снова кивнул.
— Всё?
— Всё, — ответил Кузьмич.
Бригадир посмотрел на Петю.
— Ты чего молчишь, Пахомов?
Петя вздрогнул. Вопрос был простой, но в нём всегда слышалась проверка: ты вообще присутствуешь или тебя уже можно списывать как мебель?
— Всё как Кузьмич сказал, — быстро ответил Петя. — Метки стоят. Вода тёплая была, стояк.
Бригадир хмыкнул.
— Тёплая — значит, сверху кто-то сейчас орёт, — сказал он буднично. — Ладно. Инструмент сдавайте.
Кладовщик подошёл сам, как всегда, без приветствия. Забрал фонарь, щёлкнул, проверил, записал.
— Мел где? — буркнул он Пете.
Петя машинально полез в карман. Мел был на месте. Красный, короткий, с пылью на ребре. Он протянул.
Кладовщик взял, посмотрел так, будто это не мел, а золото.
— Нормально, — сказал он и тут же отвёл взгляд, потому что для кладовщика «нормально» — это высшая похвала.
Петя хотел сесть, наконец расправить плечи, но поймал взгляд Кузьмича и остался стоять. «Не расслабляйся». В участке расслабляются только те, кому уже всё равно.
На лавке кто-то рассказывал историю — про то, как один умелец заливал шов «на глаз», а потом шов «на глаз» же и выдавило. Смеялись тихо, экономно.
Кузьмич снял перчатки, выворачивая аккуратно, будто эти перчатки у него были последние в жизни.
— Петь, — сказал он негромко. — Чай будешь?
Петя моргнул. Он не ожидал.
— Буду, — ответил он осторожно.
Кузьмич кивнул и пошёл к столу в углу, где стоял термос и две кружки, каждая со своим чайным налётом. Кузьмич налил. Чай был тёмный, крепкий, пахнул дешёвой заваркой и чем-то металлическим.
Петя взял кружку, обжёг пальцы и не отпустил. Тепло — это тоже повод держаться.
Они сели на лавку. Рядом кто-то раскуривал, кто-то ругался на ботинки, кто-то показывал мозоль так, будто это медаль.
Здесь всё было нормальным. Насколько в Доме вообще бывает «нормально».
— Слушай, Петь, — сказал Кузьмич, глядя в кружку. — Запомни ещё одну вещь. Люди в жилблоке не злые. Они просто замёрзшие.
— Она… — Петя кивнул в сторону коридора, где была женщина. — Она прям…
— Она живёт, — перебил Кузьмич. — Живёт — значит будет орать. Это хорошо. Плохо, когда не орёт.
Петя кивнул. Сделал глоток. Горячо, горько, но внутри стало чуть спокойнее.
— А почему вы ей так… — Петя запнулся, подбирая слово. — Так… уверенно.
Кузьмич усмехнулся.
— Потому что если ты с человеком начнёшь спорить, он притащит соседа. Сосед притащит третьего. Третий притащит “дядю, который всё умеет”. А “дядя” полезет ломом туда, куда нельзя. И у тебя уже не человек, а повод.
Петя помолчал.
— Вы всё время говорите “повод”.
— Потому что это самое опасное слово в Доме, — сказал Кузьмич. — Не “самосбор”. Не “плесень”. Повод. Повод — это когда к тебе приходят не потому, что ты плохой, а потому что можно. Потому что удобно. Потому что в отчёте дырка.
Петя посмотрел на Кузьмича внимательней. Хотел спросить про собес, про «умер», про то, как можно жить, если бумага сказала «нет». Но вспомнил вчерашнее: «когда ты знаешь, у тебя появляется обязанность».
Он не спросил.
Кузьмич будто понял, что Петя сдержался, и коротко кивнул — не благодарно, а одобрительно.
— Молодец, — сказал он тихо. — Учишься.
Петя замер.
— Чему?