Карандаш на верёвочке лежал рядом. Не стучал. Это тоже было плохим признаком.
— Тут, — сказал Петя.
Бригадир поднял взгляд, быстро пробежал по нему глазами — целый, не целый.
— Где твой… — он не договорил.
Кузьмич уже стоял у лавки и затягивал ремень на каске, как будто стоял тут всегда.
Петя не услышал, как он вошёл. И не увидел, как он появился. Просто — был.
— Я тут, — сказал Кузьмич спокойно.
— Ага, — буркнул бригадир. — Сегодня не “мелочь”.
Кузьмич хмыкнул.
— Вижу.
Он кивнул на доски.
— Опалубка. Значит, кого-то прижало.
— Прижало, — подтвердил бригадир и подвинул к ним листок задания. Не белый, не с печатью на полстраницы. Обычный. Но по тому, как он держал этот листок, было видно: с ним лучше не спорить.
“Узел 3. Коридор 12/Б. Деформационный шов. Установить перемычку. Герметизировать. Обеспечить до конца дня.”
Ни слова про “почему”. Ни слова про “что будет, если нет”. В Доме такие слова не писали — их потом и так все вспоминали.
— Где это? — спросил Петя, и сам понял, что вопрос лишний.
Бригадир поднял глаза.
— Двенадцать “Б”. Служебный ход. Жильцам туда не положено, да они туда и не суются, пока что-нибудь не потянет. Шов там старый, его уже подмазывали. Теперь опять пошло.
Петя сглотнул.
— А… почему? — спросил он тише.
Бригадир не сделал вид, что не услышал. Просто ответил ровно:
— Самосбор. Сегодня.
Слово прозвучало буднично — как “смена” или “отгрузка”. У Пети в голове самосбор всегда был чем-то вроде слуха про поезд: вроде ходит, вроде даже кто-то видел, но расписания никто не держал в руках.
Кузьмич не поменялся в лице.
— Значит, делаем быстро, — сказал он.
— Делаете правильно, — поправил бригадир. — Быстро у нас все умеют. Потом переделывать приходят. И не только переделывать.
Петя кивнул, хотя внутри всё уже начало собираться в тугую, сухую тревогу.
— Заливщики с вами идут, — продолжил бригадир. — Двоих дам. И техника из вентиляции. Он будет материться, но пусть матерится. Главное — чтоб тягу перекрыл, как скажете.
Кузьмич коротко усмехнулся.
— Вентиляция у нас всегда слушается, когда ей говорят.
— Угу, — сказал бригадир. — Слушается. Потом делает по-своему.
Он перевёл взгляд на Кузьмича.
— И ещё. Там рядом гермодверь. Если лампа станет красной — вы не геройствуете. Понял?
— Понял, — ответил Кузьмич.
Бригадир перевёл взгляд на Петю.
— Ты тоже понял?
— Понял, — сказал Петя.
Бригадир кивнул. Будто поставил галочку.
— Тогда берите всё. Идите.
Петя потянулся к мешкам.
Кузьмич остановил его коротким движением ладони.
— Не всё на себя, Петь, — сказал он негромко. — Ты не лошадь. Ты человек. Пока.
Петя хотел сказать, что он и так понимает, но промолчал. Здесь лучше молчать, чем показывать, что ты “умный”.
Кузьмич взял лом, фонарь, проволоку. Петя — мешок, доску и тазик. На ремень — красный мел. Мел сегодня казался особенно ненужным на фоне досок и арматуры, но Петя всё равно проверил: на месте.
— Пахомов! — окликнул бригадир уже в спину.
Петя обернулся.
— На узле не лезь в шов руками, — сказал бригадир. — Если увидишь “влажное” — не нюхай, не трогай. Покажешь Рябинину. Он решит.
Петя кивнул.
— Ячейки рядом жилые? — спросил он.
Бригадир на секунду помолчал.
— Рядом всё жилое, — сказал он наконец. — В Доме иначе не бывает.
Это прозвучало как точка.
Они вышли в коридор.
Коридор встретил их привычно — теснотой и чужими шагами. Но сегодня шагов было больше. И они были такие же, как на участке: ровные, быстрые, деловые. Люди шли не “по своим делам”. Люди шли “успеть”.
За поворотом их догнали двое.
Один — тот самый молодой со склада заливщиков, которого Петя видел вчера. Каска на затылке, глаза живые. За плечами — моток шланга или рукава, тяжёлый, как чужая ответственность.
Второй — постарше, молчаливый, с лицом “я уже видел, как это бывает”. Он нёс доски, но держал их так, будто несёт не доски, а крышку гроба.
— Кузьмич, — сказал молодой, почти весело. — Опять вы? А я думал, вы уже…
Он осёкся. Сам понял, что сказал лишнее.
Кузьмич посмотрел на него спокойно.
— Ты думал — это хорошо, — ответил он. — Только вот работа у нас, не думать, а делать.
Молодой кашлянул, быстро исправился:
— Да я… я в смысле… ладно.
Петя поймал себя на том, что смотрит на них и пытается понять, как в Доме люди умудряются шутить, когда им страшно. Наверное, потому что если не шутить — останется только слушать.