— Что стоишь, олух? — заулыбался Мишка, подходя ближе. — Ворон считаешь?
Серёжу как током ударило.
Откуда он?..
— Чего? — переспросил он.
— На Ленку, говорю, глазеешь? — Мишка улыбнулся ещё шире. — Глазей-глазей. С таким, как ты, она всё равно гулять не будет.
Показалось. Точно показалось.
— Да ничего я не глазею, — помотал головой Серёжа. — И не нравится она мне.
— Угу, — Мишкина улыбка превратилась в ухмылку. — Конечно. Ладно, пойдём. Как к баб-Зине заскочить успеем ещё. Антон ей книжку просил отдать.
И, в доказательство, Мишка покрутил перед Серёжиным носом книгой в серой обложке, на которой было написано только чьё-то имя: Б. И. Говорунов.
— А что там? — спросил Серёжа. Сам он книги не особо читал, но любил слушать, когда другие о них говорили.
— Не знаю, — пожал плечами Мишка. — Что-то про механику. Он хочет выучиться и работу найти нормальную. Чтоб не как у остальных — плесень со стен скоблить или концентрат сушить.
Серёжа не нашёлся, что ответить, и они пошли дальше.
Ячейка бабы Зины была пятнадцатой. Серёжина — двадцать седьмой. Минут десять, если идти спокойным шагом.
По пути любоваться было особо не на что. Дети шли в школу, взрослые собирались на работу. Тут и там открывались и закрывались гермодвери. Какие-то жутко скрипели — так, что Серёжа ёжился и мысленно повторял дедовские любимые слова. “Едрит-архимандрит”, например. Сегодняшнее ему понравилось. Надо будет в школе рассказать.
Под ногами лежала кафельная плитка — такая же серая и невзрачная, как всё вокруг. Местами она побилась, и в прорехах проступала бетонная крошка. Хорошо хоть лампочки светили. В темноте тут бродить совсем не хотелось.
А вот когда они дошли до заветной пятнадцатой ячейки, оба мальчика встали как вкопанные.
Её не было.
Шестнадцатая. Затем стена. Длинная — намного длиннее, чем обычно. Потом четырнадцатая.
А там, где должна была быть пятнадцатая, был просто голый бетон.
Вокруг неожиданно стало тихо. Дети и взрослые куда-то подевались. Никто больше не выходил на площадку, никто не скрипел дверьми.
Очень тихо.
И только слабое постукивание — там, за стеной, где должна была быть дверь номер пятнадцать.
Тук-тук-тук.
Словно кто-то стучит чёрным клювом.
Или нет?
Это было что-то иное. Более гулкое. И слабое.
Что если это баба Зина? У неё уже нет сил кричать. Кулаки давно разбиты в кровь, руки не поднимаются. Она стучала, пока были силы — но никто не услышал. Звала на помощь — но никто не пришёл.
Она даже не может стоять: от ужаса отнялись ноги. Она сидит там, где ещё вчера была дверь, и стучит головой о бетон. По лицу течёт кровь. На бетоне — кровь. А она всё стучит.
Тук-тук-тук.
Помогите.
Кто-нибудь.
Пожалуйста.
— Пошли, — сказал Мишка и медленно положил книгу у стены. — Опоздаем ведь.
Они пошли дальше, и больше никто ничего не говорил.
Такое случалось.
Оба — и Мишка, и Серёжа — знали, что такое случалось. Но если не говорить об этом, если плотно закрыть глаза и даже не думать — оно будто забудется. И всё снова станет как раньше.
Всё будет хорошо.
Тук-тук-тук — только и услышал Серёжа, прежде чем они свернули к школе.
В школу они опоздали.
Ещё на входе, прямо у гермодвери, их встретила очень толстая и очень хмурая вахтёрша — тётя Галя.
— Вы на часы смотрите? — спросила она, глядя на мальчишек, выстроившихся перед ней.
Оба не рискнули поднять глаза и просто уставились в пол. Прямо под ногами кто-то нацарапал неприличное слово.
— Уже восемь пятнадцать, — распекала тётя Галя. — А вы только дошли. Восемь пятнадцать! Да если бы вы на службе себе такое позволяли, вас бы мигом…
Она часто рассказывала, что делают “на службе”, но и Серёжа, и Мишка знали: тётя Галя многое выдумывает. Ей просто выдали значок дружинника — она цепляла его на грудь и считала, что теперь почти ликвидатор.
Не делало.
Серёжа-то точно знал: его папа служил. Он был настоящим героем. Он “защищал Дом от самосбора”, как говорили взрослые. А тётя Галя… тётя Галя просто много ругалась.
Иногда — как сейчас — Серёжа представлял, как однажды придёт в школу вместе с папой, когда тот вернётся. Все будут смотреть. Все будут завидовать. А тётя Галя, наверное, прямо на месте сгорит от стыда.
— А ну, брысь! — рыкнула тётя Галя, тяжело опускаясь на стул, служивший ей “боевым постом”. — На урок! И если ещё раз…
Окончание фразы они не дослушали — потому что бегом рванули по коридору.
Школа очень напоминала жилую часть, только здесь всё было иначе. Гермодверь была одна — на входе, большая и круглая. Руками её никто не открывал и не закрывал: для этого был механизм, которым и заведовала тётя Галя.