— На сегодня — всё, — сказал он.
И добавил, уже Пете:
— Пошли. Пока не начали спрашивать.
Назад они шли тем же путём, только тише. По дороге им попался человек в противогазе и с автоматом на ремне. Шёл не быстро, но так, что дорогу ему уступали заранее. Он не остановился, просто посмотрел на их доски и бросил коротко:
— Не стойте.
— Мы и не стоим, — ответил Кузьмич.
Петя удивился: не “товарищ”, не “разрешите”. Просто “мы и не стоим”. Человек в противогазе не отреагировал. Прошёл мимо, и от него пахло резиной и чем-то аптечным.
Когда они подошли к участку, внутри было шумно — рабочая усталость шумела громче ужаса самосбора. Сдавали инструмент, спорили, кто где был во время красного, ругались на то, что “опять не выдали нормальных перчаток”.
Кузьмич протиснулся к столу. Бригадир поднял глаза и посмотрел на них так, как смотрят на стену после ремонта: держит — не держит.
— Ну? — спросил он.
— Перемычка стоит, — сказал Кузьмич. — Заливка легла. Шибер перекрывали, потом открыли. По шву сухо, только след остался.
Бригадир кивнул, быстро, без эмоций.
— Борисыч?
Борисыч, не глядя, сказал:
— Держит.
Этого оказалось достаточно.
Бригадир переключился на Славика:
— Рукав целый?
Славик поднял моток, как доказательство.
— Целый, — выдохнул он.
— Сдавай кладовщику, — сказал бригадир. — И не таскай по полу.
Кладовщик тут же появился, будто ждал этого слова.
— Давай сюда, — буркнул он. — И не накидывай на стол, у меня тут не это.
Славик аккуратно положил рукав, как ребёнка на подушку. Руки у него дрожали ещё больше, чем в кармане.
Петя начал выкладывать своё: лом, фонарь, тазик. Кузьмич положил проволоку и железки, как будто это не железки, а что-то, за что потом спрашивают.
Бригадир посмотрел на Петю:
— Пахомов, живой?
— Живой, — ответил Петя.
Бригадир кивнул, будто отметил.
— Завтра придёшь.
Это было одновременно и приказом, и разрешением.
Петя уже взялся за ремень, чтобы снять каску, когда услышал сбоку, от лавки, чей-то голос — старый, хриплый, без злобы:
— Рябинин… ты опять тут.
Кузьмич не повернул голову.
— А куда я денусь, — ответил он спокойно.
Голос хмыкнул, и на этом разговор закончился — как заканчиваются все разговоры в Доме, когда они начинают становиться опасными.
Техник уже пятился к двери.
— Я пошёл, — сказал он, будто оправдывался. — У меня ещё… у меня ещё свои…
— Иди, — сказал Кузьмич. — Пока дают.
Славик стоял, не зная, куда деть глаза. Потом всё-таки решился:
— Кузьмич… вы… это… спасибо.
Кузьмич посмотрел на него коротко.
— Не за что, — сказал он. — Ты живой — вот и хорошо.
Славик кивнул, и это было видно: он запомнит.
Петя снял каску, вытер лоб. Пыль размазалась по коже, стала липкой. В комнате пахло известью, табаком и потом — обычным, рабочим.
Он глянул на руки: у него перчатки были серые, влажные от дыхания и пота, липкие. У Борисыча — тоже. У Славика — вообще мокрые.
А у Кузьмича перчатки снова были сухие.
Петя отвёл взгляд, сделал вид, что проверяет, все ли вещи забрал.
Кузьмич уже шёл к двери.
Петя не услышал, как скрипнула дверь. И снова подумал про смазку — и снова не поверил до конца.
— Петь, — сказал Кузьмич, не оборачиваясь. — Домой.
— А вы?
Кузьмич остановился на пороге, повернул голову.
— А я тоже, — сказал он спокойно. — Мне же завтра опять.
Петя кивнул и пошёл следом.
День 5.
Петя пришёл рано — не из рвения. После самосбора люди либо приходят рано, либо не приходят совсем.
Участок был на месте, но внутри стояла другая тишина. Не пустая — рабочая. В такой тишине не обсуждают, кто вчера не добежал, и не спрашивают, как спалось. В такой тишине просто перекладывают железо, затягивают ремни, проверяют фонари и стараются не смотреть друг другу в глаза дольше секунды.
На лавке лежало то же самое, что вчера: доски, проволока, арматурные обрезки. Только теперь всё выглядело как после драки — где-то цементные брызги засохли на дереве, где-то на рукаве чья-то ладонь оставила серый отпечаток. И у стены стоял мешок со смесью, наполовину распоротый, будто его бросили и забыли, а потом вспомнили и не стали трогать.
Петя кивнул в сторону стола.
— Пахомов, — сказал бригадир.
Голос у него был тот же. Лицо — то же. Но карандаш на верёвочке лежал рядом, и в руке его не было. Это Пете почему-то сразу не понравилось.
Петя подошёл ближе.
— Рябинин сегодня не выйдет, — сказал бригадир сразу, без заходов.
Петя не понял с первого раза.
— Что? — выдохнул он.
— Ночью умер, — произнёс бригадир ровно. — Сердце. В общаге.