Выбрать главу

— На сегодня — всё, — сказал он.

И добавил, уже Пете:

— Пошли. Пока не начали спрашивать.

Назад они шли тем же путём, только тише. По дороге им попался человек в противогазе и с автоматом на ремне. Шёл не быстро, но так, что дорогу ему уступали заранее. Он не остановился, просто посмотрел на их доски и бросил коротко:

— Не стойте.

— Мы и не стоим, — ответил Кузьмич.

Петя удивился: не “товарищ”, не “разрешите”. Просто “мы и не стоим”. Человек в противогазе не отреагировал. Прошёл мимо, и от него пахло резиной и чем-то аптечным.

Когда они подошли к участку, внутри было шумно — рабочая усталость шумела громче ужаса самосбора. Сдавали инструмент, спорили, кто где был во время красного, ругались на то, что “опять не выдали нормальных перчаток”.

Кузьмич протиснулся к столу. Бригадир поднял глаза и посмотрел на них так, как смотрят на стену после ремонта: держит — не держит.

— Ну? — спросил он.

— Перемычка стоит, — сказал Кузьмич. — Заливка легла. Шибер перекрывали, потом открыли. По шву сухо, только след остался.

Бригадир кивнул, быстро, без эмоций.

— Борисыч?

Борисыч, не глядя, сказал:

— Держит.

Этого оказалось достаточно.

Бригадир переключился на Славика:

— Рукав целый?

Славик поднял моток, как доказательство.

— Целый, — выдохнул он.

— Сдавай кладовщику, — сказал бригадир. — И не таскай по полу.

Кладовщик тут же появился, будто ждал этого слова.

— Давай сюда, — буркнул он. — И не накидывай на стол, у меня тут не это.

Славик аккуратно положил рукав, как ребёнка на подушку. Руки у него дрожали ещё больше, чем в кармане.

Петя начал выкладывать своё: лом, фонарь, тазик. Кузьмич положил проволоку и железки, как будто это не железки, а что-то, за что потом спрашивают.

Бригадир посмотрел на Петю:

— Пахомов, живой?

— Живой, — ответил Петя.

Бригадир кивнул, будто отметил.

— Завтра придёшь.

Это было одновременно и приказом, и разрешением.

Петя уже взялся за ремень, чтобы снять каску, когда услышал сбоку, от лавки, чей-то голос — старый, хриплый, без злобы:

— Рябинин… ты опять тут.

Кузьмич не повернул голову.

— А куда я денусь, — ответил он спокойно.

Голос хмыкнул, и на этом разговор закончился — как заканчиваются все разговоры в Доме, когда они начинают становиться опасными.

Техник уже пятился к двери.

— Я пошёл, — сказал он, будто оправдывался. — У меня ещё… у меня ещё свои…

— Иди, — сказал Кузьмич. — Пока дают.

Славик стоял, не зная, куда деть глаза. Потом всё-таки решился:

— Кузьмич… вы… это… спасибо.

Кузьмич посмотрел на него коротко.

— Не за что, — сказал он. — Ты живой — вот и хорошо.

Славик кивнул, и это было видно: он запомнит.

Петя снял каску, вытер лоб. Пыль размазалась по коже, стала липкой. В комнате пахло известью, табаком и потом — обычным, рабочим.

Он глянул на руки: у него перчатки были серые, влажные от дыхания и пота, липкие. У Борисыча — тоже. У Славика — вообще мокрые.

А у Кузьмича перчатки снова были сухие.

Петя отвёл взгляд, сделал вид, что проверяет, все ли вещи забрал.

Кузьмич уже шёл к двери.

Петя не услышал, как скрипнула дверь. И снова подумал про смазку — и снова не поверил до конца.

— Петь, — сказал Кузьмич, не оборачиваясь. — Домой.

— А вы?

Кузьмич остановился на пороге, повернул голову.

— А я тоже, — сказал он спокойно. — Мне же завтра опять.

Петя кивнул и пошёл следом.

День 5.

Петя пришёл рано — не из рвения. После самосбора люди либо приходят рано, либо не приходят совсем.

Участок был на месте, но внутри стояла другая тишина. Не пустая — рабочая. В такой тишине не обсуждают, кто вчера не добежал, и не спрашивают, как спалось. В такой тишине просто перекладывают железо, затягивают ремни, проверяют фонари и стараются не смотреть друг другу в глаза дольше секунды.

На лавке лежало то же самое, что вчера: доски, проволока, арматурные обрезки. Только теперь всё выглядело как после драки — где-то цементные брызги засохли на дереве, где-то на рукаве чья-то ладонь оставила серый отпечаток. И у стены стоял мешок со смесью, наполовину распоротый, будто его бросили и забыли, а потом вспомнили и не стали трогать.

Петя кивнул в сторону стола.

— Пахомов, — сказал бригадир.

Голос у него был тот же. Лицо — то же. Но карандаш на верёвочке лежал рядом, и в руке его не было. Это Пете почему-то сразу не понравилось.

Петя подошёл ближе.

— Рябинин сегодня не выйдет, — сказал бригадир сразу, без заходов.

Петя не понял с первого раза.

— Что? — выдохнул он.

— Ночью умер, — произнёс бригадир ровно. — Сердце. В общаге.