Петя застыл. Он машинально посмотрел на дверь, потому что за эти дни привык к простому порядку: скажут “Рябинин” — и он появится. То с ремнём, то с ломом, то просто “тут”. Сейчас дверь стояла тихо. Не скрипнула. Никто не вошёл.
На лавке кто-то кашлянул и сказал вполголоса, будто сам себе:
— Ну вот… теперь у них там, в собесе, хоть раз совпало.
Никто не засмеялся. Не потому что “не смешно”, а потому что смеяться было некому.
Петя сглотнул.
— А… — он попытался, но слова застряли. Что “а”? “Как”? “Когда”? “Почему”? В Доме эти вопросы не работают. Они только мешают.
Бригадир посмотрел на него так, как смотрят на молодого после первой смены: живой — значит, дальше будет работать.
— Слушай сюда, Пахомов, — сказал он. — Работа есть. Узел три — вчерашнее. Снять опалубку, посмотреть. Если держит — отмечаешь и уходишь. Если мокнет — подмазка по месту. Если полезло — метка и назад. Не герой. Понял?
Петя кивнул.
— Славик с Борисычем на своём, — продолжил бригадир. — Техник сказал, что шибер откроет, как только дадут. Вчерашний рукав — вернул?
Петя нашёл голос.
— Вернул. Славик донёс.
— Молодец, — сказал бригадир без эмоций. “Молодец” у него означало не похвалу, а отсутствие претензий.
Он помолчал секунду и добавил уже тише, без строгости, но всё равно сухо:
— В общагу не лезь. Там свои люди.
Петя снова кивнул, хотя не собирался “лезть”. Он просто подумал: Кузьмич умер в общаге. В такой же ячейке, как у него. В таком же коридоре. И утром кто-то открыл дверь и увидел, что человек лежит и не дышит. Вот и всё.
Петя взял каску, фонарь, лом. Мел проверил автоматически — на ремне, красный, короткий. Кузьмич бы одобрил. Петя поймал себя на этом и стиснул зубы.
В коридоре пахло вчерашним — жжёным, сухим. Где-то дальше ещё висел в воздухе слабый дым, не табачный. Люди шли навстречу молча, и каждый держал руки ближе к себе, чтобы не задеть чужое и не получить вопрос.
Петя шёл к узлу три один. Не потому что ему так сказали. Потому что так вышло: у всех было своё, а у него теперь — пустое место рядом.
На повороте, где вчера они бегом тянули железо к гермодвери, в пыли были следы. Много следов. Разные. От ботинок, от подошв валенок, от каких-то лёгких туфель. Петя не стал их рассматривать. Он просто прошёл.
Узел три встретил его тем же мокрым швом — только мокрота теперь была не явная. Всё вокруг высохло, а в линии всё ещё держалась тёмная полоска, тонкая, упрямая. Опалубка стояла на месте. Доски были прибиты крепко. Клинья сидели, как вчера.
Петя поставил фонарь так, чтобы свет бил по шву. Поддел гвоздь ломом, аккуратно, без рывка. Доска отошла с тяжёлым скрипом. Он снял одну, потом вторую. Пальцы в перчатках скользили по засохшей смеси. На дереве остались серые наплывы, как корка.
Под опалубкой бетон выглядел ровнее, чем до заливки. Перемычка сидела. Анкера держали. Свежая масса схватилась, но местами по краю ещё темнело — влажно.
Петя вспомнил бригадира: “если мокнет — подмазка”. Он достал маленький пакет смеси, который сунули ему “на всякий”. Развёл в тазике густо. Подмазал край там, где было темнее. Не красиво — зато плотно.
Пока он работал, ему всё время казалось, что сейчас за спиной раздастся тихое “не лей много” или “по кругу мешай”. Не раздалось.
Он закончил, вытер мастерок о доску, поднялся. Достал мел, поставил рядом с швом короткую отметку и дату. Не большую, не показную — рабочую.
Петя постоял ещё секунду и вдруг поймал себя на глупости: он смотрит на пол, на пыль, где обычно видны следы. Сейчас рядом с ним были только его отпечатки. Чёткие, тяжёлые. И всё. Рядом пусто.
Он резко отвёл взгляд, будто его застали за чем-то неприличным, и пошёл обратно.
На обратном пути его догнали Славик и Борисыч. Славик нёс свой рукав и выглядел так, будто спал в каске: глаза красные, рот сухой.
— Петь! — окликнул он. — Ты чего один?
— Узел проверял, — ответил Петя.
Борисыч кивнул, будто отметил: “нормально”.
Славик замялся, потом всё-таки сказал, не глядя в глаза:
— Слушай… это правда… про Кузьмича?
Петя не сразу понял, что его спрашивают так, будто он может сказать “неправда” и всё отменить.
— Бригадир сказал, — ответил он. — Ночью. Сердце.
Славик остановился на полшага, рукав у него чуть не ударил по стене.
— Да ну… — выдохнул он. — Он же вчера… дверь держал… как шкаф.
— Шкаф тоже падает, — коротко сказал Борисыч. Не грубо. Просто без сантиментов.
Славик сглотнул и пошёл дальше, уже тише.
— А его… куда?
Борисыч пожал плечами.
— Куда всех. Увезут. Бумаги сделают. Не твоя работа.
Петя слушал и думал, что Кузьмич всю неделю говорил примерно то же самое. “Не твоя работа”. “Не лезь”. “Меньше знаешь”.