Только теперь это звучало не как совет, а как пустота.
До участка они дошли к обеду. Внутри было оживлённее, чем утром: кто-то сдавал инструмент, кто-то ругался на склад, кто-то просил “ещё мешок”. Но ругань была короткая, без размаха. Люди экономили голос.
Бригадир поднял глаза на Петю.
— Узел?
— Держит, — сказал Петя. — Подмазал край, метку поставил.
Бригадир кивнул.
— Хорошо.
Славик бросил рукав у стены и сел на лавку, как будто ноги у него закончились. Борисыч молча начал выкладывать железо, ровно, по привычке.
Петя тоже снял каску, поставил рядом. Руки у него дрожали уже не от самосбора и не от работы — от того, что день идёт, а Кузьмича в нём нет.
Кладовщик появился, забрал фонарь, проверил, щёлкнул и записал. И, не поднимая головы, сказал так, будто речь о погоде:
— Рябинин… всё?
Бригадир ответил вместо Пети:
— Всё.
Кладовщик кивнул. Ни “жалко”, ни “ну и ладно”. В Доме слова “жалко” редко помогают делу.
Петя стоял, смотрел, как на столе складывают инструмент, и вдруг увидел у края лавки короткий кусок красного мела. Сухой, чистый. Такой же, каким всегда пользовался Кузьмич — не размокший, не липкий, будто его хранили в кармане, а не таскали по мокрым стенам.
Петя поднял мел. Покрутил в пальцах.
— Это чей? — спросил он сам не зная зачем.
Славик пожал плечами:
— Да у нас у всех красный.
Борисыч глянул мельком:
— Клади куда взял. И всё.
Петя положил мел обратно. Вопрос закрыл. Так проще.
Бригадир посмотрел на Петю ещё раз и сказал, уже без приказа, просто констатацией:
— Сегодня можешь раньше уйти. Завтра выйдешь по полной.
Петя кивнул. Он не знал, куда ему “раньше”. В общагу? На койку? На кухню, где кипятильник и чужие разговоры? Всё это было одинаково.
Он вышел в коридор и пошёл домой.
У гермодвери, мимо которой они ходили вчера, лампа горела зелёным. Ровно. Спокойно. Петя поймал себя на том, что ждёт другого цвета — как будто зелёный должен что-то объяснить, а он не объясняет.
Петя шёл медленно. Не потому что устал. Потому что впервые за эти дни ему некуда было “успевать”. Никто впереди не шёл тихими шагами и не говорил: “не суетись”.
У своей секции он остановился, достал ключ. Вставил. Провернул.
Щёлк.
Дверь открылась. Изнутри пахло супом и мокрыми тряпками — обычная общага.
Соседка из ближайшей ячейки высунулась в коридор, посмотрела на Петю и спросила просто, по-человечески:
— Петь, ты чего такой? Случилось?
Петя хотел сказать: “ничего”. Так обычно и говорят. Но “ничего” сегодня не лезло.
— Кузьмич… умер, — сказал он тихо.
Соседка замолчала на секунду. Потом перекрестилась машинально и тут же одёрнула руку, как будто вспомнила, что тут так не принято.
— Эх… — только и сказала она. — С кем же вы теперь…
Петя не ответил. Потому что ответа не было.
Он зашёл в свою ячейку, сел на край койки и долго смотрел на свои руки. На пыль под ногтями. На серые полосы на перчатках.
День закончился.
А в голове всё равно стояло простое, без всяких слов про Дом и судьбу:
Вчера Кузьмич был рядом.
Сегодня — нет.
Домой
Свет.
Белый. Больничный. Бьёт прямо в глаза, даже сквозь веки.
Ирина попыталась отвернуться, но шея не слушалась. Тело было чужим — тяжёлым, неповоротливым, будто набитым мокрой ватой. Она лежала на чём-то твёрдом. Холодном.
Металл?
Пальцы дёрнулись. Сначала один, потом другой. Левая рука отозвалась, правая — нет. Ирина попробовала поднять голову и тут же пожалела: в затылке взорвалось что-то острое, горячее, и мир качнулся в сторону.
Она зажмурилась.
Подождала.
Снова открыла глаза — медленно, по чуть-чуть, давая им привыкнуть.
Потолок. Бетонный, серый, с трещиной у края. Лампа — длинная, люминесцентная, одна из двух перегорела и чуть заметно гудела. Знакомый звук. В лаборатории так же гудело, когда дежурила в ночную смену.
Лаборатория.
НИИ.
Рация.
Голос.
Мысли посыпались разом, одна на другую, как карточный домик в обратную сторону — не рушились, а собирались. Ирина вспомнила коридор. Людей в костюмах химзащиты. Чьи-то руки — грубые, в перчатках — которые держали её за плечи, пока она пыталась вырваться.
И шприц. В шею. Холод, расползающийся вниз по позвоночнику.
Потом — ничего.
Ирина повернула голову — осторожно, по миллиметру — и увидела стену. Не стену. Стекло. Толстое, чуть зеленоватое, как в аквариуме. За стеклом — комната. Столы. Папки. Кто-то в белом халате сидел спиной к ней и что-то писал.
Она открыла рот, чтобы позвать.
Звука не вышло. Только сухой хрип.