Она знала?
Она не знала. Она помнила рацию. Голос Семёнова. Красную лампу. Окно в своей ячейке — окно, которого не должно было быть. Ликвидаторов, которые вломились и...
Один из них мутировал. Прямо у неё на глазах. Что-то полезло из него — чёрное, перьевое, мокрое.
А потом её саму назвали источником.
Ирина подняла руку, посмотрела на кожу. Обычная кожа. Бледная, да. Синяк на сгибе. Но обычная.
Только ногти...
Она присмотрелась. Ногти потемнели у основания. Не грязь — что-то под ними. Как будто синяк, но глубже. И форма изменилась: стали чуть толще, чуть более изогнутые.
Ирина попробовала вспомнить, какими были её ногти раньше.
Не смогла.
За стеклом учёный перевернул страницу в папке и начал что-то записывать.
***
Ирина не помнила, когда уснула.
Лампы горели так же, как всегда. Она лежала на койке, смотрела в потолок, считала трещины — их было семь, она уже выучила каждую — и в какой-то момент трещины превратились в ветки.
Чёрные. Голые. Раскинувшиеся по серому небу.
Нет, не серому. Небо было белым — зимним, низким, набухшим снегом, который вот-вот пойдёт. Ирина стояла под деревом и смотрела вверх. Ветки качались. Ветра не было, но они качались — медленно, как водоросли под водой.
На ветках сидели птицы.
Много. Десятки. Чёрные, с серыми грудками. Они смотрели на неё — все разом, сотней круглых глаз — и молчали.
Ирина хотела сказать что-то. Спросить. Но горло перехватило, и вместо слов вышел звук — низкий, хриплый, совсем не её.
Птицы ответили.
Не криком — движением. Взлетели все разом, чёрной волной, и Ирина почувствовала, как её ноги отрываются от земли.
Она летела.
Не падала — летела. Вверх, сквозь ветки, сквозь белое небо, которое расступалось перед ней как занавес. По бокам мелькали птицы — они кружили вокруг, их крылья почти касались её рук, и Ирина поняла, что у неё тоже есть крылья.
Нет. Не крылья. Руки. Но они двигались иначе. Чувствовали воздух иначе. Ловили его, отталкивались, несли её выше.
Внизу — далеко, так далеко, что дух захватывало — лежала земля. Не бетон. Земля. Коричневая, зелёная, рыжая. Лес. Река, блестящая на солнце. Поля. Холмы.
Солнце.
Ирина не помнила, видела ли когда-нибудь солнце. Не на картинках — по-настоящему. Оно грело лицо, и это было так хорошо, так правильно, что она засмеялась.
Птицы закричали вместе с ней. Не страшно — радостно. Как будто звали.
Как будто ждали.
Ирина проснулась.
Сердце колотилось. Во рту пересохло. Она лежала на койке, в боксе, под мёртвым светом ламп — и чувствовала на лице тепло, которого здесь не было.
Сон.
Просто сон.
Она села, провела рукой по лицу. Пальцы были мокрые — слёзы? Когда она плакала?
И тут увидела подушку.
На сером, застиранном хлопке лежали перья. Три штуки. Чёрные, с сероватым отливом. Маленькие, пуховые.
Ирина замерла.
Это не её. Это откуда-то... Ниоткуда. В боксе нет птиц. В боксе нет ничего, кроме бетона, железа и стекла.
Она подняла одно перо. Лёгкое. Мягкое. Настоящее.
Посмотрела на свою руку. На тёмные ногти. На кожу, которая у запястья казалась чуть грубее, чем вчера.
Провела пальцами по предплечью — и почувствовала.
Под кожей, едва заметно, что-то проступало. Что-то похожее на стержни. На маленькие, ещё не пробившиеся наружу...
Ирина отдёрнула руку.
За стеклом учёный наклонился к микрофону и что-то сказал — она не расслышала, но видела, как шевелятся губы. Второй кивнул и начал писать.
Ирина посмотрела на перо в своей ладони.
Страха не было.
Было что-то другое. Что-то, чему она не могла дать название. Похожее на узнавание. Похожее на то чувство, когда вспоминаешь слово, которое вертелось на языке.
Она закрыла пальцы вокруг пера и легла обратно.
В потолке было семь трещин. Они всё ещё походили на ветки.
***
Это началось на следующий день. Или через день. Ирина уже не была уверена.
Сначала — тихо. Как будто где-то далеко, за стенами, за бетоном, за всем этим — работает радио. Не слова, не музыка. Просто звук. Низкий, на грани слышимости, похожий на гул.
Ирина подумала: вентиляция. Или трубы. В Доме всегда что-то гудело, шумело, капало. К этому привыкаешь.
Но этот звук был другой.
Он не раздражал. Не мешал. Он... звал?
Ирина лежала на койке и слушала. Закрывала глаза — становилось громче. Открывала — тише. Как будто звук шёл не снаружи, а откуда-то изнутри. Из того места, где раньше была только тишина.
На третий раз — или четвёртый? — она поняла, что это не гул.
Это голоса.
Много голосов. Они переплетались, накладывались друг на друга, сливались в один поток. Ирина не могла разобрать слов — если это вообще были слова. Но интонации... Интонации она чувствовала. Терпение. Ожидание. Обещание.