Она села на койке.
За стеклом учёный поднял голову от бумаг. Посмотрел на неё. Что-то записал.
Ирина не обратила внимания. Она слушала.
Голоса становились чётче. Не громче — именно чётче, как будто кто-то медленно настраивал приёмник. Сквозь шум начали пробиваться отдельные звуки. Короткие. Резкие.
Похожие на карканье.
Нет. Не карканье. Слова. На языке, которого она не знала, но который казался знакомым. Как колыбельная, которую пела мать, когда Ирина была совсем маленькой. Слов не помнишь, а мелодия — вот она, внутри, никуда не делась.
Ирина встала.
Подошла к стене — не к стеклу, к противоположной, бетонной. Приложила ладонь. Холодный камень. Ничего больше.
Но голоса шли оттуда. Она была уверена.
— Волкова.
Она вздрогнула. Обернулась.
За стеклом стояли уже трое. Один — у микрофона. Двое других смотрели на неё. Не как раньше, не с профессиональным интересом. По-другому.
Они боялись.
Ирина видела это в том, как они держались — чуть дальше от стекла, чем обычно. В том, как один из них положил руку на что-то у пояса. Оружие? Рация?
— Отойди от стены, — сказал голос из динамика. — Сядь на койку.
Ирина не двинулась.
Голоса за стеной стали громче. Настойчивее. Они звали её — она теперь была уверена. Не по имени. Как-то иначе. Как будто у неё было другое имя, настоящее, которое она забыла.
— Волкова. Сядь на койку. Это приказ.
Она медленно повернулась к стеклу.
Учёные отступили на шаг. Все трое. Одновременно.
Ирина посмотрела на своё отражение в стекле — слабое, полупрозрачное, наложенное на их лица. Её глаза...
Что-то было не так с глазами.
Она подошла ближе. Учёные попятились ещё.
Радужка. Раньше — серая, обычная. Теперь — с жёлтым ободком по краю. Тонким, едва заметным. Но он был. И зрачок... Зрачок казался чуть вытянутым. Не круглым — овальным.
Ирина моргнула.
Отражение моргнуло позже. На полсекунды. Как тогда, в первый день.
— Шлюз, — сказал кто-то за стеклом. Голос был напряжённый. — Готовьте шлюз. И вызовите...
Ирина не дослушала. Она отвернулась от стекла, вернулась к койке, легла.
Голоса за стеной пели. Тихо, ласково, терпеливо. Убаюкивали.
Ирина слушала.
В кармане больничной робы — она не помнила, когда успела его туда спрятать — лежало перо.
***
Перья пробились ночью.
Ирина проснулась от боли — тупой, ноющей, как будто под кожей что-то росло. Она подняла руку к лицу и в тусклом свете ламп увидела: предплечье топорщилось чёрными стержнями. Десятки. Они торчали из кожи под углом, ещё короткие, ещё не раскрывшиеся.
Она провела пальцами по ним. Больно. И одновременно — правильно. Как будто они всегда там были, просто прятались.
Ирина села. Посмотрела на вторую руку — то же самое. На ноги — под больничными штанами угадывались бугорки. Много.
Она должна была кричать. Плакать. Звать на помощь.
Не хотелось.
Ирина встала и подошла к раковине. Над ней не было зеркала — конечно, не было, это же бокс, — но в металлическом кране можно было разглядеть отражение. Искажённое, размытое. Достаточно.
Лицо.
Её лицо?
Кожа вокруг глаз потемнела до серо-синего. Не болезненно — красиво, как тени на старых фотографиях. Сами глаза... Ирина наклонилась ближе. Жёлтые. Полностью. Радужка горела тусклым янтарём, а зрачок вытянулся в вертикальную щель.
Птичьи глаза.
Она открыла рот. Язык был обычный. Зубы — тоже. Но что-то в форме челюсти изменилось. Заострилось. Губы казались тоньше, твёрже.
Ирина выпрямилась.
В отражении крана стояло существо. Не человек. Не птица. Что-то между. Что-то, что перестало быть Ириной Сергеевной Волковой, лаборанткой НИИ имени Горенко, и ещё не стало тем, чем должно было стать.
Она ждала страха. Отвращения. Ужаса.
Ничего.
Только тишина. Огромная, спокойная, как озеро без ветра. И где-то на дне этой тишины — что-то похожее на облегчение.
За стеклом никого не было. Ночная смена? Или они ушли, потому что боялись? Ирина не знала. Ей было всё равно.
Она вернулась к койке. Легла.
Голоса пели — ближе, чем раньше. Яснее.
Ирина слушала.
Лоток выехал из стены. Завтрак. Концентрат, вода, таблетка.
Она встала. Подошла. Взяла миску, съела. Взяла стакан, выпила.
Таблетка осталась лежать на лотке.
Ирина смотрела на неё. Белая. Круглая. Без маркировки. Она принимала такие каждый день — сколько? Неделю? Две? Не помнила. Принимала, потому что так было нужно. Потому что так было правильно. Потому что если слушаться, если быть хорошей, если не создавать проблем — может быть, всё образуется.
Ничего не образуется.