Ирина прошла мимо.
Она видела женщину. И одновременно — видела что-то другое. Тепло, исходящее от тела — красноватое, пульсирующее. Запах страха — кислый, острый, животный. Сердцебиение — быстрое, слишком быстрое, как у птицы в ловушке.
Нет. Не как у птицы.
Птицы не боятся так. Птицы знают, что небо всегда открыто.
Мысль была чужой. И своей одновременно.
Ирина шла по коридору. Существо двигалось рядом — чуть позади, чуть сбоку. Обычный ликвидатор. Люди смотрели на него и отводили глаза. Не их дело. Ликвидаторы ходят, куда хотят.
А вот на Ирину смотрели.
Старик у стены прижался спиной к бетону, зашептал что-то — молитву? проклятие? Двое детей, игравших в коридоре, бросили мяч и побежали прочь. Один споткнулся, упал, заплакал. Второй не остановился.
— Нелюдь, — сказал кто-то за спиной. — Нелюдь идёт. Зовите дружинников.
Ирина не обернулась.
Нелюдь. Так это называлось. Она помнила — откуда-то издалека, из той части себя, которая ещё помнила слова. Нелюдь — это те, кого изменил самосбор. Те, кто выглядит как человек, но уже не человек.
Она не выглядела как человек.
Она видела себя в отражении — в луже на полу, в стекле пожарного щита. Жёлтые глаза. Тёмная кожа. Перья, торчащие из-под больничной робы. Ноги, которые сгибались не так. Руки, которые заканчивались не так.
Люди видели это. И боялись.
Правильно боялись.
Где-то позади — крики. Топот. Кто-то бежал за ними. Много ног, тяжёлых, в сапогах.
Дружинники.
Существо не ускорило шаг. Ирина тоже.
Они свернули в боковой коридор. Потом ещё в один. Потом — на лестницу, вниз, в темноту. Ирина видела в темноте лучше, чем при свете. Ступени мелькали под ногами — она не считала.
Топот отстал. Потерялся где-то наверху.
Они шли.
Коридоры менялись. Становились у́же, ниже, старше. Трубы ржавели, лампы горели через одну, а потом перестали гореть совсем. Здесь не было людей. Не было запаха еды, звука радиоточек, детского плача. Только бетон, темнота и тишина.
И голоса.
Они пели — тихо, ласково, как колыбельную. Они вели её. Каждый поворот, каждая развилка — она знала, куда идти. Не думала — знала. Как птица знает дорогу на юг.
Существо остановилось.
Впереди — гермодверь. Массивная, старая, с облупившейся краской. На ней — номер, полустёртый, едва читаемый в темноте.
76-Б.
Ирина стояла перед дверью.
Голоса замолчали.
***
Дверь была открыта.
Не взломана — именно открыта. Запорный механизм утоплен в стену, как будто кто-то повернул вентиль изнутри. Или как будто дверь сама решила открыться.
Ирина шагнула внутрь.
Темнота. Абсолютная, густая. Даже её новые глаза не сразу приспособились — несколько секунд она стояла слепая, и только голоса внутри шептали.
Потом темнота расступилась.
Коридор. Обычный жилой коридор — двери по бокам, номера ячеек, пожарный щит на стене. Всё как везде. Всё как должно быть.
Только пусто.
Ирина шла, и её шаги отдавались эхом — гулким, неживым. Двери были закрыты. Она толкнула одну — та открылась легко, без скрипа.
Внутри — ничего.
Голые стены. Голый пол. Ни мебели, ни вещей, ни следов. Бетон — чистый, серый, как будто здесь никогда никто не жил. Как будто ячейку только что построили и забыли заселить.
Ирина вышла. Открыла следующую дверь.
То же самое.
И следующую. И ещё одну.
Пусто. Везде пусто. Система выскребла этаж до костей — ни слизи, ни следов, ни запаха. Ничего, что напоминало бы о людях, которые здесь жили. О семье Семёновых. О Серёже, который рисовал птиц. О Викторе, который...
Ирина остановилась.
Обернулась.
Коридор за спиной был пуст.
Существо исчезло. Она не заметила — когда. Не слышала шагов, не видела, как оно уходит. Просто в какой-то момент оно было рядом, а теперь — нет.
Она осталась одна.
Голоса молчали. Впервые за... она не помнила, сколько. Дни? Недели? Они пели всё это время — тихо или громко, далеко или близко, но всегда были. А теперь — тишина. Такая плотная, что звенело в ушах.
Ирина стояла в пустом коридоре пустого этажа.
Она пришла. Дошла. Сделала всё, что должна была сделать — перестала быть человеком, пошла за существом, спустилась в темноту.
И вот она здесь.
Одна.
В пустоте.
***
Ирина вошла в ячейку в конце коридора.
Такая же пустая, как остальные. Такая же мёртвая. Но что-то заставило её остановиться именно здесь. Может быть, номер на двери — она не разглядела в темноте. Может быть, что-то другое.
Она опустилась на пол. Бетон был холодный.
Здесь жили люди. Семья. Отец, мать, сын. Они ели за столом, который стоял вон там, у стены. Спали на кроватях. Мальчик рисовал птиц — на бумаге, на стенах, везде. Отец работал в ликвидационном корпусе. Мать...