И теперь уже они тоже почувствовали запах.
Сырое мясо.
Звонок прозвенел в третий раз — и затих.
Три звонка.
Начался самосбор.
Кто-то заплакал. Кто-то сел и обхватил голову руками. Ванька заполз под стол Ирины Евгеньевны. А Серёжа смотрел на окно.
Окно стало не одно.
Их стало два.
Старые, обшарпанные, будто им сто лет. Стёкла — мутные, как глаза. И за ними — вороны.
Серёжа пытался сосчитать их. Ему надо было. Он сам не понимал почему, но надо.
— Одна… две… три… — считал он дрожащим голосом, водя пальцем. — Четыре… пять… шесть…
Они стучали.
Все.
Тук-тук-тук.
Впусти нас.
— Дети, — так же тихо сказала Ирина Евгеньевна. Она наконец нашла то, что искала. Серёжа не видел что — он не мог оторваться от ворон. — Дети, каждый находит пару и выходит в коридор. Беритесь за руки и выходите в кори…
Она пошла первая.
Приоткрыла дверь и выглянула.
И тут же захлопнула — так громко, что Серёжа вздрогнул и наконец оторвался от окон.
Ирина Евгеньевна стала ещё белее. Глаза так округлились, будто вот-вот вывалятся. Рот приоткрыт. Она тяжело дышала.
А в руке…
В руке у неё был пистолет.
Серёжа видел такие на старых плакатах.
Ирина Евгеньевна медленно сползла по стене на пол — и заплакала. Громко. Навзрыд.
Серёжа хотел подойти. Хотел что-то сказать. Он же “мужчина”.
Но стук ворон приковал его к месту.
Тук-тук-тук.
Мы знаем тебя.
Мы помним тебя.
Открой.
В коридоре кто-то закричал. Очень громко. Очень страшно. Кричали долго — целую вечность, как показалось Серёже.
Тётя Галя.
Он почему-то сразу узнал её голос.
Запах сырого мяса стал таким сильным, будто кто-то принёс в класс целый мешок.
В стене было уже четыре окна. Неба не было видно — всё стало чёрным от ворон. Они уже не просто стучали — они ломились.
Стёкла поддавались.
Серёжа видел, как по ним расползаются трещины.
Ещё чуть-чуть — и они разобьются.
— Ирина Евгеньевна… — сквозь плач позвал кто-то из детей. Кажется, Ленка. — Ирина Евгеньевна, что нам делать?
Ирина Евгеньевна подняла голову.
Она уже не плакала.
Она посмотрела на Ленку, на других детей, на окна.
И улыбнулась — спокойно. Почти ласково.
— Сейчас. Сейчас, моя милая.
А потом она подняла пистолет.
Раздался выстрел.
Ленка шёпотом позвала:
— Ирина Евгеньевна…
Она подползла ближе и тронула учительницу за плечо, будто всё ещё ждала ответа.
Стёкла разлетелись вдребезги.
Звонок.
На часах — 12:45.
Наконец-то. Отмучились. Сегодня короткий день — праздник, значит, можно идти домой.
Серёжа уже готов вскочить, схватить портфель и бежать — прочь из школы, к осени, к листьям. Пинать их, кидать, смеяться с пацанами.
Но почему-то он сидит.
Он хочет подняться — но не поднимается.
Ноги не слушаются.
Тук-тук-тук.
Кто-то стучит за окном.
Или не за окном?
Ворона.
Она прямо перед ним — чёрная с серым. Смотрит, поворачивая голову то так, то эдак, и стучит клювом по столу.
Тук-тук-тук.
“Что ты хочешь?” — хотел спросить Серёжа.
Но не смог.
Он знал буквы. Знал слова.
А сказать — не мог.
Тук-тук-тук.
Она стучит по парте.
Серёжа попытался прогнать её. Руки тоже слушались плохо, но он заставил себя поднять ладонь…
Это была не его рука.
Чёрные перья. Скрученные пальцы. Острые когти.
Не его.
Или его?
Он вытянул крыло. Второе. Третье. Четвёртое.
Ворона взлетела — и закружила под потолком.
И вдруг Серёжа понял: он видит весь класс разом. Ему больше не надо вертеть головой.
Он видит детей за партами.
Они улыбаются.
Все улыбаются ему.
Все радуются, каким красивым он стал.
Кто-то даже завидует.
Но ничего.
Он теперь понял.
Он всем поможет стать такими же.
Ирина Евгеньевна сидела за своим столом. Она не улыбалась. Не радовалась. Но ей и не нужно — взрослые не понимают.
Серёжа сделал шаг вперёд.
Теперь он понял, как ходить правильно.
У него были новые ноги. Крепкие. Сильные.
Когти впивались в бетон пола. Тело, ставшее слишком большим для класса, распихивало парты и детей — и они падали, как куклы.
Они всё ещё улыбались.
От Ирины Евгеньевны пахло приятно.
Розовым концентратом.
Его делали из людей.
Да.
Серёжа понял это только сейчас.
Но ему больше не нужно ждать, пока мама где-то достанет немножко этого лакомства. Не нужно ждать праздников. Не нужно ждать похорон.
Теперь он может есть сколько захочет.
А когда наестся — когда наберёт достаточно сил — он поможет остальным детям.
Тук-тук-тук — стучат его когти по бетону.