Тук-тук-тук.
Тук-тук-тук.
76-Б
Щёлк выключателя.
Ещё один.
Ещё.
Ещё.
Сработало только на пятый раз — свет наконец-то зажёгся. Контакт отходит. Или сгнило что-то внутри. Надо починить.
Потом. Не сейчас. Завтра.
На кухне пахло плесенью и застоявшимся сигаретным дымом. Так пахнет, когда в ячейке живёт один человек и старается не думать, что он живёт один.
Виктор прошёл внутрь и опустился за стол. Точнее — почти упал на табуретку. Ноги плохо держали после вчерашнего. Да и перед глазами плыло.
На столе стояла пустая бутылка водки, а рядом — мутный стакан.
“Столичная”, — красовалось на этикетке.
Столичная.
Слово ведь что-то значило. Виктор чувствовал это — как занозу под ногтем. Но за словом ничего не стояло. Ни картинки, ни места, ни запаха. Просто слово.
Он даже попробовал выстроить его по частям: “стол… нич… ная”. Стол — вот он, под локтями. Остальное — пустота.
Это он её выпил? Наверное да. Кто ещё? Гостей он не звал и не любил. Жил один. Полтора года уже.
Ячейка была другая. Поменьше. Ему её выделили — и всё. Как выделяют паёк. Как выдают ведро. Почему так вышло — никто не объяснял. Да и кто тут вообще что-то объясняет.
Виктор пошарил на тумбочке возле плиты, нашёл пачку сигарет. Достал одну. В кармане нашёлся коробок спичек. Чиркнул, прикрыл огонёк ладонью, раскурил и снова посмотрел на пустую бутылку.
Голова гудела. В желудке крутило. Боль вперемешку с тошнотой были единственным напоминанием о содержимом этой бутылки. Сам Виктор не мог вспомнить, когда её открывал, как наливал в стакан, как пил. Ничего не помнил.
Наверное, так лучше.
Из комнаты доносились голоса — мужской и женский. Они увлечённо говорили об успехах производства оцинкованных тазов. Вещали о важности, которую тазы оказывают в жизнях жильцов Дома. Не забыли и о передовике недели — Фёдоре Осиповиче Малыгине, который “нашлёпал” больше всего этих сраных тазов.
Интересно, этот Фёдор Осипович вообще существует? Действительно ли шлёпает свои тазы и радуется?
Хотя какая разница.
Виктор глубоко затянулся и выпустил дым.
Плевать ему было на Фёдора Осиповича и его тазы.
Телевизор считался роскошью. Соседи, он знал, завистливо думали: вот ведь — алкоголик и тунеядец, а ему такую вещь. А им, честным людям, партия только известное место показывает.
А Виктор бы и рад был отдать им этот ящик. Да вот не мог.
Ему нужно было, чтобы в ячейке кто-то был. Хоть кто-то. Пусть дикторы. Пусть их дурацкие фильмы. Пусть выступления Управдома. Всё что угодно. Только бы не тишина.
Тишина давила хуже, чем похмелье.
— Папа? — донеслось из коридора.
Виктор не шелохнулся.
Сидел, буравил взглядом пустую бутылку и слушал телевизор. Сигарета тлела, он не замечал, пока окурок не обжёг пальцы.
— Блядь, — прошипел Виктор и бросил бычок в раковину.
Там уже лежало несколько окурков, пара тарелок, ложки.
“Когда я в последний раз мыл посуду?” — подумал он, доставая новую сигарету.
“Или ел вообще?”
Давно. Он знал, что давно. Водка хорошо глушила и голод, и мысли — которым в его голове делать было нечего.
Но поесть всё-таки нужно.
Он поднялся, раскрыл верхний шкафчик над раковиной и достал одну из немногих чистых тарелок. Из банки с белым концентратом отсыпал несколько ложек и плеснул воды из-под крана.
Жижу помешал ложкой и вернулся за стол. Попробовал.
Желудок скрутило сильнее, но Виктор сдержался и не позволил еде тут же пойти назад.
Надо есть.
Нина раньше ворчала на него — в шутку, конечно. За то, что он воротит нос от белого концентрата и всё пытается раздобыть что-то по-съедобнее. И ведь добывал. Иногда овощи, иногда хлеб. Даже колбаса перепадала, бывало. Серёжке нравилась сильно.
Ещё ложка. Ещё. И ещё.
Тарелка опустела быстро. Боль в желудке притупилась, оставив место только тошноте.
“Ну вот и молодец”, — прозвучал в голове голос Нины.
“Разве так сложно было?”
— Нет, не сложно, — ответил Виктор вслух и сам удивился, как сипло звучит его голос.
Нины не было. Серёжи не было. Отца тоже — его отца. Деда Серёжи. Некому было говорить. Только телевизору. И тому, кто шептал за дверью.
А вот водка была.
Под столом ещё пара бутылок дожидались своего часа, который вот-вот настанет. Пустую Виктор отодвинул и поставил на её место новую. Стакан уже был рядом. Грязный — да какая нахрен разница.
Пальцы плохо слушались, но крышку он открутил. Поднёс горлышко к краю стакана…
— Папа?
Рука дёрнулась — и водка пролилась на стол. Немного, но всё равно. Талонов и так осталось мало.