Эх. Надо тряпку. Вытереть. А то ещё не хватало, чтобы кухня водкой пропахла, как будто плесени недостаточно.
Виктор встал и потянулся за тряпкой…
— Папа, я здесь.
Голос был детский. Тихий. И не из телевизора — телевизор всё так же орал про тазы.
Виктор замер.
Потом взорвался.
— Заткнись! — крикнул он, схватил пустую бутылку и швырнул её в сторону гермодвери.
Бутылка ударилась, разбилась, и стекло со звоном разлетелось по коридору.
Виктор этого почти не видел.
Он увидел другое.
Красная сигнальная лампа над гермодверью горела ровно и зло.
Красная — значит самосбор.
Всегда.
Значит, за дверью сейчас нельзя. Значит, за дверью сейчас… оно.
И голос… голос мог быть откуда угодно.
Оттуда.
Виктор крепче сжал стакан — единственное, за что он вообще держался. То, что не давало ему окончательно съехать.
Он выпил залпом. Налил ещё. Выпил. Налил ещё.
Рука стала трястись чуть меньше. В голове поплыло сильнее.
— Замолчи. Хватит, — прошептал он, почти всхлипнув, и опрокинул ещё один стакан.
Потом снова опустился на табуретку.
Водка жгла горло, зато боль и тошнота разом ушли. Он закурил. Всё плыло перед глазами. Голова кружилась.
В коридоре, в красном свете лампы, осколки бутылки выглядели почти красиво. Как ёлочные игрушки, рассыпанные по полу. Яркие.
Серёже бы понравилось.
Да. Ему бы понравилось.
Рука снова потянулась к бутылке, но Виктор — через усилие — остановил себя. Надо оставить на завтра. Завтра ему надо будет как-то засыпать. А без водки он уже не мог.
На секунду мелькнула холодная, равнодушная мысль: он ведь мог бы взять наградной пистолет и…
Закончить всё это.
Прекратить мучить себя и… да кого там вокруг. Тут никого вокруг не было. Только он и Дом.
Зачем? Ради чего?
Нины нет. Серёжи нет. Отца нет.
А он живой.
Зачем?
Мысль была почти приятной. В ней можно было спрятаться. Заставить себя поверить, что есть выход. Простой. Здесь и сейчас.
Разве так сложно — взять и умереть?
Но Виктор знал: не сделает.
Он трус.
Ему страшно стреляться. Страшно даже думать, что будет дальше.
Потому что если эта жизнь такая — то какая же будет следующая?
Телевизор не отвечал. Голос за дверью — тоже. А может, Виктор уже и не слышал. Водка глушила сознание и гнала прочь мысли.
Хорошо.
Когда мыслей нет — это хорошо. Можно наконец уснуть.
Нетвёрдой походкой Виктор дошёл до комнаты. В свете экрана упал на кровать и почти сразу провалился.
Снов он не видел.
Слава богу, он не видел никаких снов.
Заводской блок, как и всегда, встретил Виктора нескончаемым грохотом станков и криками рабочих, пытавшихся хоть как-то перекричать этот шум. Помимо шума был ещё и запах: горячий металл, машинное масло и вездесущая сырость, которой пропах весь этаж. К этому привыкаешь быстро, но в начале смены — особенно с тяжёлым похмельем — всё это било по мозгам.
Сам по себе цех напоминал жилой блок: потолки той же высоты, те же стены и пол. Даже лампы висели в тех же местах. Только ячеек не было — будто кто-то выломал перегородки, освобождая место для рядов станков, конвейеров и механизмов.
Перестройки случались. Иногда Дом менял структуру сам. Иногда — люди. Делали жилое рабочим, рабочее жилым. Прокладывали новые пути. Бывало, бетонопроходцы находили целые блоки — пустые, глухие, будто ждали своих первых жильцов.
Но это всё… разговоры.
Нормальные люди жили в пределах родного этажа. Одна работа. Одна семья. Одна смена. Один отдых.
Так было принято думать.
Виктор медленно шёл между станков, натягивая рабочий халат. Голова гудела. Во рту стоял крепкий привкус рвоты. Руки плохо слушались, и попасть в рукав он сумел только с третьей попытки.
Он старался не смотреть на коллег, но даже затылком чувствовал, какими взглядами они его провожали. Осуждение. Брезгливость. Презрение.
Все думали, что лучше него.
Думали: “очередной опустившийся алкаш”.
А кто из них хоронил семью? Кто отдал всё этому проклятому Дому? Кто потом пытался жить, когда жить уже не с кем?
Ублюдки.
Лицемерные ублюдки.
Злость подступила мгновенно. Захлестнула. Ему захотелось сжать кулаки и дать кому-нибудь в морду. Не важно кому. Не важно за что. Просто ударить. Сделать больно. Выплеснуть это…
— Папа, — шепнул кто-то за спиной.
Виктор окаменел.
Не смея обернуться, он вцепился побелевшими пальцами в кожух станка.
Голос был тихий. Мальчишеский.
И каким-то образом он заглушал грохот. Будто станки работали где-то далеко, за бетонной стеной, а этот голос стоял прямо у уха.
— Папа, я здесь, — прозвучало ближе.