В школе разросся грандиозный скандал. Мать искала виноватых, опрашивала учителей, одноклассников, но так ничего и не нашла. Я молился на последние годы в школе, надеясь в конце концов выиграть войну и уехать из города, пусть даже и проиграв несколько сражений с Флойдом и его тупой компанией.
Однако спустя год внезапно пропал Джон. А спустя еще один год – пришла моя очередь. Война оказалась проиграна. Люди исчезают из Неверона, потому что здесь властвуют монстры. И в мире живых, и в мире мертвых.
Маленький городок – это настоящий символ бессилия. Сначала твои родители переезжают сюда, желая отгородиться от невыносимого шума мегаполисов или из‑за трудного финансового положения. Затем покупают дом по цене гораздо меньшей, чем предлагают в городах покрупнее. Находят неплохую работу, заводят знакомства, собаку, кошку, сажают дерево. Жизнь налаживается, время монотонно плывет, значит пора бы им подумать и о будущем. И тогда происходит самое счастливое событие в их жизни – твое появление на свет.
И вот ты, с рождения замотанный в их тягучую паутину, отчаянно пытаешься выбраться из маленького города. Но даже сейчас, когда границы очень сильно стерлись и жизнь стала мобильней, у тебя нет ни одного шанса уехать в другое место до восемнадцати лет. Маленький город – это когда ты встречаешь каждый день одинаковые лица. Маленький город – это когда чтение книг доставляет тебе больше удовольствия, чем прогулка по знакомым местам. Маленький город – это когда ты уже ничего не ждешь от жизни.
Слёзы счастья
Вы верите в Бога? Согласны с тем, что мир возник как результат Божественной эманации? Это я, собственно, к чему задаю такие странные вопросы. За месяц, проведенный в доме слёз, я сделал один любопытный вывод: монстры верят в религию. Религия их определяет. Она их направляет. У монстров нет выбора, но есть предназначение. Только пролив достаточное количество слез, пройдя огонь, воду и медные трубы, они наконец находят свой истинный путь. Путь, освещаемый загадочными огоньками, о которых, к слову, вообще ничего неизвестно большинству монстров.
Только сейчас я начал задумываться: кем бы был этот Виктор Борман без нас? Что бы он делал? Ему пришлось бы переоборудовать свой старинный ресторан в лабораторию для синтеза искусственных слез. Звучит забавно, если не задаваться более сложными вопросами. Например, что собой представляет дом слёз? Святыню или завод по производству монстров? Думаю, ответ лежит где‑то на поверхности, но нам его никогда не узнать. Потому что здесь нас постоянно разворачивают то туда, то сюда чужие воспоминания. Это не дом, а настоящий водоворот безумия.
Да, прошел целый месяц. Я научился перемещаться между этажами, управлять собственными и чужими сновидениями, воспоминаниями. Небольшая ремарка: когда я говорю «управлять», я не имею в виду возможность переписывать чью‑то историю. Для этого необходимо иметь нечто большее, чем пара капель слез. Вчера у меня получилось разболтать Винсента и выяснить, что единственный, кто способен изменять человеческий мир, – это Виктор Борман. У него в груди бьется человеческое сердце, что позволяет ему пребывать одновременно в людском и «пустом» мире (я называю монстров пустыми, потому что они высушены до последних слез).
Винсент говорит, что сердца и слёзы людей нужно воспринимать как метафору. На его вопрос, не хочу ли я порассуждать о символизме и его применении в постмодерне, я ответил что‑то вроде: «современный символизм… это как‑то связано с Билли Айлиш?»
В общем, ничего толкового я не сказал. Если вы все правильно прочитали, то на вашем лице должно выскочить такое же презрительное удивление, какое было и у Винсента. Кстати, больше он со мной не разговаривал. Хотя я всегда ему твердил, что манипуляции абстрактными понятиями – это не мое.
Пролетев почти сотню этажей, я могу с уверенностью заключить, что мне здесь делать нечего. Я не странный, как Дже с восьмидесятого этажа, который зовет себя Хай и уверяет, будто его придумал шотландский писатель. Что это за имя вообще такое – Хай? Он свое отражение в картинах видел? У него ведь рост сто шестьдесят сантиметров. А возьмите Огастуса, который прошел через ад вьетнамской войны. Он до сих пор слышит предсмертные крики и автоматные выстрелы. На его этаже невозможно находиться из‑за запаха напалма, этого горящего загущенного бензина.
Безумие – это засадный хищник, который готовится к прыжку.
На четвертом этаже живет Рональд Сполдинг, университетский философ и доктор каких‑то там наук. Виктор сказал ему, что через пару дней он умрет. А вот отойдет он в мир иной человеком или монстром – неизвестно. Говорят, он живет здесь очень давно. Мне он представился маленьким человеком со смуглой старческом кожей, испещренной морщинами. Мы с Рональдом сразу же нашли общий язык. Не знаю почему, но с необычными людьми общение у меня завязывается гораздо быстрее, чем с остальными.