– Получайте! Получайте! Получайте, черные! – визгливо кричал он.
У этого юного и мерзкого расиста была отдельная комната на первом этаже, оборудованная старым телевизором и игровой приставкой «SEGA», что было непозволительной роскошью для малобюджетной семьи в то время. Поли же достался чердак, скромно обустроенный и мрачный, способный похвастаться лишь одинокой лампочкой на ветхой деревянной крыши и старым столом из ДСП, расположившимся в самом центре (в любом другом месте свет бы просто не смог дотянуться до стола).
– Ты чужая, – говорил Бланки. – У тебя темные волосы. А у папы и мамы каштановые. У индианок волнистые и блестящие волосы. Или у африканок. Тебе не место в нашей стране, проваливай!
Четыре года совместной жизни с Бланки не прошли бесследно. Время беспощадно впитывало в себя «давайте выгоним Поли из дома», и «отдай мне мой дневник, Бланки», и даже «смотрите, у Поли месячные, месячные, месячные, заткните кто‑нибудь ее кран». Все четыре года, наполненные болью и унижением, готовы были вырваться из Поли наружу при первой же удачной возможности.
Она заметно изменилась за четыре года. В ее сердце уже вовсю горел огонь. Во снах она путешествовала по миру мертвых, пытаясь найти отца, подозрительно поглядывая в мою сторону, словно догадываясь, что за ней кто‑то ведет слежку. Мне особенно отчетливо запомнился день, когда в милой и безобидной Поли зажглась искра злобы. Это случилось двадцать пятого декабря две тысячи второго года, в шесть вечера, когда часовая и минутная стрелки застыли на одном месте.
– Бланки! Отдай, это моё!
– Ха‑ха, сними с себя одежду и покажи, что спрятано под ней. Тогда отдам.
– Ты с ума сошел?! Кретин!
– Я жду. Считаю до пяти. Один. Два. Неужели тебе не нужна эта бумажка?
– Бланки, пожалуйста, отдай мне мою картину. Я ничего тебе не буду показывать.
– Три. Четыре. Пять. Кто не снял одежду, я не виноват!
Чумазыми смуглыми лапами Бланки растянул бумажный лист с рисунком. Прозвучал сухой треск…и картина Поли разошлась на две одинаковых части. И тут малышка внезапно почувствовала сильное жжение в груди, как будто внутри нее зажгли факел. Невыносимая боль прошла по всему ее хрупкому женскому телу.
– Ты…мерзавец, – сквозь зубы выдавила Поли, упав на колени. – Я тебя ненавижу…
– Ненавижу! Ненавижу! И что ты мне сделаешь? – дразнил ее Бланки. – Все равно родители больше любят меня!
– Бланки…
– Заткни свою щель! – перебил ее Бланки. – Женщины из южноафриканских стран, между прочим, должны на коленях ползать и благодарить за право жить вместе с коренными неверонцами.
Он прыгал от радости и плясал вокруг Поли, как шаман возле костра, размахивая бумажным листом.
– За‑ткни‑щель. За‑ткни‑щель. За‑ткни‑щель.
И тут в глазах Поли загорелись таинственные огоньки, мана вспыхнула внутри и цепной молнией пробежала по каждому нерву. В следующую секунду Бланки подлетел в воздух, словно куча тряпья, и с грохотом упал вниз.
– Что это было?! – завопил Бланки. – Это ты сделала?! Я все расскажу матери!
Но внутри Поли уже вовсю горел огонь. Она быстро приблизилась к брату, взяла его за волосы и, подняв его над собой, ужасным, совершенно чужим голосом проговорила:
– Только попробуй еще раз прикоснуться к моим картинам или закинуться про одежду, я переломаю тебе все пальцы. – Она неожиданно удирала Бланки в область паха, отчего тот судорожно задрыгал ногами. – Ты уяснил?
Бланки хотел было закричать, но Поли резко выхватила у него клочок бумаги и грубо затолкала ему в рот.
– Заткни свою щель, – медленно проговорила она. – А теперь проваливай к своей мамочке.
В тот момент во мне заиграло приятное чувство. Поли – дочь короля мертвых – наконец проснулась, затмив собой милую пай‑девочку, крохотную и беззащитную «поли». Я был этому несказанно рад. Добро должно быть с кулаками, как и девушка – с особым стержнем. Даже если откинуть магию, ману (все сверхъестественное), в наше время женский пол должен уметь защищать свои границы. И не стесняться бить в лицо каждому мерзавцу, который решит посягнуть на их свободу.
Даже в моем две тысячи восемнадцатом году мир все еще сотрясает громкое эхо патриархата, и нестандартное поведение женщин и мужчин подлежит всевозможной критике. Людей до сих пор вгоняют в рамки мужественного и женственного поведения. Постоянно кормят сомнительными ценностями. Заряжают нас с детства, как автоматы, чтобы мы потом шли и стреляли в своих друзей. Тра‑та‑та‑та, ты вырядилась, как проститутка. Тра‑та‑та‑та, ты зачем покрасил волосы. Тра‑та‑та‑та, не смей самовыражаться. Как я писал в самом начале, жизнь – это форма времени. А люди живут прошлыми ценностями. Поэтому я надеюсь, что когда‑нибудь культура изменится, и человеческий мир придет к равновесию.