Поли, похоже, несколько шокировали мои слова. Она явно не ожидала услышать подобное после расспросов о мане и магии мертвых.
– Я даже…не знаю… спасибо, конечно, – попыталась она подобрать правильные слова. Но багровый румянец на щеках ее все‑таки выдал, а другого ответа мне и не требовалось.
– Но я успел посмотреть не все, – добавил я после паузы. – Виктор выкинул меня из твоих воспоминаний, как раз на том моменте, когда монстры вломились к вам в дом.
– Это был не мой дом, – отозвалась Поли. – В вашем мире каждое слово имеет магическое значение. Поэтому у меня просто язык не повернется назвать гнездо Мейденов своим родным домом.
– А мир мертвых? Это твой дом?
Поли отрицательно покачала головой.
– Нет у меня дома, – с горечью произнесла она. – И вряд ли когда‑нибудь появится.
– Знаешь…Виктор Борман говорит, что мы не созданы для мира людей. А может он прав? Ты никогда не задумывалась? Стоит ли нам пытаться вернуть все обратно?
– Не знаю. Может быть мы и не созданы для мира людей, но и с монстрами я жить не хочу.
– Я тоже не хочу, – задумчиво ответил я. – Сейчас все так неоднозначно. Если бы Виктор хотел от меня избавиться, то убил бы еще когда я находился в твоих воспоминаниях. Он просто…как будто специально не дал мне дочитать книгу, чтобы я потом захотел встретиться с автором, и все у него выяснить.
– В тот день меня пытались обратить, – сказала Поли. – Но у них ничего не вышло.
– Обратить? – недоуменно спросил я. – То есть, иными словами, убить?
– Не совсем. Я никогда и не была живой, – попыталась объяснить Поли. – Мой отец не знал, что в вашем мире действуют другие законы. Оживить ведь недостаточно, чтобы нормально существовать и взаимодействовать с людьми.
Поли достала из нагрудного кармашка своей белой рубашки маленькие колбочки со слезами.
– Это слёзы моего брата. А это слёзы Сью Мейден. Еще у меня есть слёзы одноклассников и остальных людей, которые причиняли мне боль. Виктор дал мне их, чтобы я могла отомстить. Сказал, что мир любит равновесие, поэтому боль должна быть возмещена.
– И Виктор, как всегда, прав? – я задал решающий вопрос. Если она ответит «да», значит я отправлюсь вместе с ней вытрясать из Бланки человеческую дурь. Если же скажет «нет», значит на то воля Виктора.
– Да, – немного помедлив, ответила Поли. – Я хочу отомстить всем. Но в то же время мне страшно, ведь это как‑то…
– Не по‑человечески? – догадливо продолжил я.
Поли кивнула.
– Если человеческий мир нас не принимает, почему мы должны следовать его законам? –спросил я. – Давай‑ка, повторяй за мной. К черту рамки.
– К черту…рамки, – неуверенно протянула Поли.
– К черту лицемерие и вранье!
– К черту лицемерие и вранье, – голос Поли стал чуть‑чуть сильнее.
– К черту правила и законы!
– К черту правила! И к черту законы!
– Никому не позволяй делать себе больно, – сказал я. – И не глуши свою боль в надежде, что со временем она сама рассосется. Время – это не ящик, куда можно спрятать обиды и спокойно пойти по своим делам.
– Я знаю, – согласилась Поли. – Время ничего не лечит. Я и не хочу больше ждать. Меня учил Гэрри Мейден, что от мести нет никакого толка, особенно на горячую голову. Но вот прошло уже пятнадцать лет. И сейчас, с холодной уверенностью я могу заявить, что он был прав. Однако мне следует все же навестить своих обидчиков. Во имя справедливости и равновесия.
– Ты хочешь отомстить всем людям, которые тебе причинили боль? – спросил я напрямую. – Тогда нас ждет долгое путешествие.
– Не всем, – ответила Поли. – Только тем, кто намеренно и в течение долгого времени меня убивал. Семье Мейденов.
– Кроме Гэрри?
– Кроме Гэрри, – холодно подтвердила Поли. – Винсент покинул дом. У нас есть немного времени.
Она подняла свою тонкую руку наверх, и красная мана, полыхающая в небе, в одно мгновение растаяла. Дымчатая синева Ван Гога залила горизонт.
– Красиво, правда? – произнесла она шепотом, словно стесняясь своих наблюдений. – Как забавно…ведь это даже ненастоящий мир.
– Потому он так и притягивает, – почти неслышно добавил я. – Творческий путь Ван Гога был мучительным и безызвестным. А теперь любой обыватель может повесить его картину себе на стену и считать себя ценителем высокого. Хотя в наше время тоже хватает своих «Ван Гогов», влекущих жалкое существеннее во имя творчества, только все плевать хотели на них.
– На моей памяти много художников прошли через дом слёз, – поддержала Поли. – Но никто из них не вернулся обратно в мир живых.
– И нам там тоже делать нечего, – уверенно заявил я. – Мы просто не вписываемся в привычную картину мира. Пора набраться смелости признаться в этом хотя бы самим себе.