– Эмоции всегда превалируют над логикой, – добавил Рассел. – В этом ос‑с‑обенность человечес‑с‑с‑кой природы.
Джон посмотрел на часы.
– Ну чтож, немного ошибся. У нас еще есть в запасе немного времени. Поэтому я расскажу тебе, Колин Вуд, что с тобой будет происходить в течение следующих лет, пока Виктор не наберет достаточно маны, чтобы встретиться с тобой в мире живых.
– Отлично. Выкладывай.
– Из твоей памяти исчезнет все, что происходило в доме слёз. Глазом не успеешь моргнуть, как пропадут монстры и твоя подружка. Ты обретешь долгожданное счастье в городе Майами, купив домик на берегу океана. И на протяжении сорока лет будешь прожигать мирную и спокойную жизнь. Обеспеченный писатель, любимый своими детьми и красавицей женой. Но годы улетят. Воспоминания потускнеют. Дети вырастут, оставив твой дом. И когда пробьет шестой десяток, Виктор Борман придет за тобой. Та мана, что однажды открылась в тебе, спустя сорок лет разрушит все, что ты полюбил. И в конце пути тебя, безусловно, будет ждать тихая и безболезненная смерть. Но одно будут помнить в мире мертвых всегда. Как Колин Вуд бросил единственную дочь Юргена Лаоса и бежал в мир людей, решив поиграть со своей судьбой.
Я стиснул в руках дневник Спенсера, опешив от ответа Джона. Я не хотел возвращаться в мир живых без Поли…
– На самом деле ты проиграл в кости, – добавил Джон. – Именно это Виктор Борман и хотел тебе сообщить. Тебя ждет та же участь, что и моего отца. Только в замедленном темпе.
– Я прекрасно знаю о своих ошибках. И не поверишь, очень хочу вернуться в дом слёз и все исправить.
– Исправить? Нет‑нет‑нет, Колин. Дом тебя больше не примет. Ничего исправить не получится. Либо ты навсегда уходишь в мир мертвых, либо остаешься среди людей.
– С‑с‑среди этих нас‑с‑секомых.
– Наше время подходит к концу. Отсчет начался, у тебя есть время до вечера. Выбирай сам, чей мир тебе ближе, мы еще вернемся. И не пытайся использовать магию. Виктор за тобой следит.
– С‑с‑сам выбирай, – прошипел Рассел. – До вс‑с‑с‑стречи.
Автобус резко остановился около школы. Я пошатнулся и, не удержав равновесия, упал на ближайшее сидение. А когда поднялся, Джона и Рассела уже не было. Они растворились в воздухе горьким противным дымом. Одноклассники принялись вываливаться на улицу. Толстяк Флойд пришел в себя, подошел ко мне и грубо произнес:
– Эй, рыжий. Что ты встал возле прохода? Широкий что ли?!
– Извини, – с раздражением в голосе отвечаю я. – Проходи, Флойд.
– Что это ты такой нервный? Слышь, ты давай повежливее со мной!
Я поворачиваюсь к нему лицом, сжимаю кулак, готовясь прописать по его жирной роже смачный удар. Я не в настроении, если мягко сказать. Чертов Флойд. Знал бы ты, как я тебя ненавижу. Ведь это из‑за таких как ты я попал в дом слёз.
– Эй, паленный! Оглох что ли?!
Без промедления, глядя прямо в тупые глаза Флойда, я со всей силы засаживаю кулаком ему в нос. Алая кровь брызжет на асфальт. Его удивление. Мое ликование. Неплохо, хотя удар вышел не особенно сильным. Да, кровь повсюду, как в добротных фильмах Тарантино. Но ее слишком мало для толстого и жестокого Флойда. Я вновь заряжаю кулаком по его лицу. За рыжие волосы, горящие адским пламенем. За каждую слезинку, которую я пролил. За каждого беднягу, который попал в мир мертвых по его вине. Горячая кровь течет у него из носа, булькает в горле. Он пораженно падает на асфальт, словно мешок с мусором. И это я еще не использовал магию. Окружающие кричат во все горло, набирая трясущимися руками номер полиции.
– Давай, вставай, Флойд, – говорю я. – Шутки кончились. Я из тебя такую котлету сделаю, что даже твои тупые друзья не опознают.
Флойд поднимается, замахивается кулаком, но я действую быстрее и решительнее. Удар – и его верхняя губа рвется. Удар – и его зубы встречают мои костяшки. Удар – и Флойд пятится назад, пока вновь не падает на асфальт. Я слышу звук полицейских сирен, хватаю дневник Спенсера и убегаю прочь. Я – преступник. Кто бы мог подумать, что Колин Вуд пойдет по косой дорожке. Родители не выдержат, когда узнают, что здесь произошло. Хотя отец, наверное, даст мне пять. А потом всыплет с такой силой, что я улечу обратно в мир мертвых и без помощи Виктора.
Как бы там ни было, Поли я не брошу. Ни за что. Ни за какую свободу. Ни за какие деньги. Потому что только однажды я испытывал неподдельную радость. Это было, когда мы сидели с ней на крыше в зимней картине Уиггинса. Держались за руки. Ловили пушистые снежинки ртом. И смеялись, смеялись, смеялись. Зачем же мне целый мир, когда у меня есть Поли?