— Например? Твоя фамилия тоже что-то значит?
— Нилли — это такая мелкая рыбка, которая у нас обитает в быстрых ручьях.
Вот так живёшь, и не знаешь…
— Почему тогда ты свои картины подписываешь бабочкой, а не рыбкой?
— Так то мой личный символ, а Нилли — просто фамилия.
Кайрену, который себя самого не видел отдельно от своего рода, такую постановку вопроса понять было сложно, хотя он и пытался.
Готовиться к Хмарьной неделе, оказалось довольно весело. Продукты в лавках продавались с приличной скидкой и она запаслась не то что на две недели — на месяц вперёд. Свечей, самых дорогих, парафиновых, дающих самый ровный и яркий свет, тоже набрала немало — на их покупке настояла Лило, утверждавшая, что свет ламп в Хмарьную неделю — это совсем не то. С дровами Мило помог и Лиссе даже пару раз удалось рассмешить хмурого подростка. Забегала Лило, предлагала на это время переселиться в их Холм, нехорошо в Хмарьную неделю быть совсем одной, тогда как в это время в Холмах привечают даже взрослых сыновей, но Лисса, хоть и с некоторым сожалением, отказалась. Разместиться со своими холстами и красками ей там будет совершенно негде, это понятно, а оставить любимую работу так надолго, она была не способна физически.
А потом, как раз накануне первого дня Хмарьной недели, уехал — исчез в левом створе врат Кайрен, и ей вдруг стало как-то пусто и одиноко. Даже удивительно, если учесть с какой лёгкостью она его отпустила.
На следующий день, прямо с раннего утра, Лиссе даже пришлось поставить будильник, чтобы не проспать начало этого события, начал наползать туман. Где-то в литературе ей встречалось поэтическое сравнение, что хмарьный туман — это опустившиеся на землю облака. Ничуть не похоже. Языки тумана, сначала совсем прозрачные, потом всё больше уплотняющиеся, текли по лощинам, заполняли впадины, густели, поднимались, постепенно скрывая крышу дома и макушки холмов. Где-то он был молочно-белым, где-то выползали грязно серые клочья, создавая причудливые образы. Зрелище было удивительное и завораживающее, и Лиссандра ясно осознала, почему в Хмарьную неделю принято как можно меньше выходить из дома. К рассвету, который так толком и не наступил, туман сгустился настолько, что невозможно стало разглядеть пальцы вытянутой руки. В такую погоду можно выйти и заблудиться в нескольких шагах от собственного дома.
Это утро принесло такое вдохновенье, что весь день Лисса провела в творческом угаре, прервавшись лишь раз, когда желудок настойчиво попросил наполнить его хоть чем. И тишина стояла такая плотная, всеобъемлющая, гасившая звуки, так что стало легко и просто сосредоточиться на внутреннем. И спать она заползла в полном изнеможении и даже не помнила, когда заснула.
Второй день прошёл примерно так же, разве что накал творческого безумия несколько спал, позволив заняться прорисовкой деталей и прочими «мелочами» до которых вчера руки не дошли.
На третий, организм сказал ей решительное «нет» и потребовал нормального питания, движения и вообще хоть как-то разнообразить впечатления. А вот дудки, за окнами по-прежнему колыхалось плотное белёсое марево, словно долину кто-то молоком залил. Лисса попробовала заняться делами домашними, соорудить что-нибудь пожевать, прибраться. Но готовить для себя одной что-нибудь вычурное и сложносоставное не хотелось, зато большую кухонную печь она растопила даже с некоторым удовольствием, решив, что заодно изгнать из дома постепенно скопившуюся в нём сырость и свежего хлеба напечь. А планы привести в порядок своё жилище закончились на том, что Лиссандра рассортировала свои художественные принадлежности: разобрала зарисовки, снесла в растопку откровенно неудачные, разложила по коробкам карандаши и кисти, но выкинуть ни один, даже самый исписанный мелок, у неё рука не поднялась. Засыпала она вслушиваясь в скрипы и шорохи старого дома и потрескивание остывающих углей в печи — через дымоход слышно было. И звуки эти, разгоняли тишину и наполняли душу теплом и уютом.
К утру четвёртого дня, умиротворения вчерашнего вечера не осталось и в помине. Что-то беспокоило, звало и тянуло. Одиночество. Тоска. Кто бы ей сказал ещё пару месяцев назад, в то время ей приходилось изрядно постараться, чтобы найти время и место для творчества, что так будет, когда никто не дёргает и не отвлекает, не поверила бы. Пометавшись некоторое время по полупустым комнатам, Лисса схватила масляную лампу и вышла за порог.
День? Наверное всё же день, иначе вообще ничего видно не было бы. Неба нет, земли под ногами тоже не видно, а несколько шагов сделаешь — и дом скрывается в молочно-белых клубах. Звуки гасли. Нет, в густом тумане, какие ей случалось и дома видеть, всё слышится действительно не так, гулче и глуше одновременно. Но хмарь не просто глушила звуки, она их гасила, выпивала и убивала. Не так уж и далеко отошла Лиссандра от порога успевшего стать родным дома, а такое чувство, что осталась одна во вселенной. Это, оказывается, удивительно неприятно быть единственным источником звука. Начинаешь прислушиваться к собственному дыханию, улавливать стук сердца и, кажется, даже начинаешь различать шум крови бегущей по сосудам.