Девушка уже поставила на потрескивающую щепками плиту полуведёрный чайник, а сама, привстав одной ногой на низенькую трёхногую табуретку, звенела баночками и коробочками, по одной выставляя их на стол.
— Не знаю, как у вас, а у нас деловые разговоры принято вести за чашкой чая.
— А у нас за бокалом вина, — улыбнулась Чинара и выставила на стол принесенную с собой бутылку тёмного стекла.
— Совместим? — предложила Лисса. — По пять капель в чашку?
— Согласна, — ещё раз улыбнулась гостья и присела за стол, размышляя, что прекрасно понимает брата: в этом доме и с этой девушкой в роли хозяйки было удивительно легко и уютно. Та уже насыпала в затейливый заварочный чайник травы: щепотку того, щепотку другого, совсем капельку третьего и одну гранулу чего-то четвёртого из стеклянной баночки с притёртой крышкой — натурально колдовала и при этом поддерживала лёгкую беседу о чём-то необязательном.
А ароматный парок, поднявшийся над свежеразлитым чаем заставил Чинару прикрыть глаза от удовольствия.
— Это какой-то фамильный рецепт? — спросила она осторожно. Всё их, да и не только их, коммерческое предприятие было построено на секретных фамильных рецептах и у них дома этот вопрос могли воспринять неоднозначно. Ей иногда начинало казаться, что весь мир свихнулся на рецептах, даже у кухарки в собственном замке невозможно узнать, как именно та запекала баранью ногу. Однако, йокси — не риманы и в этом она тут же убедилась:
— Да какие там рецепты! — широко отмахнулась Лисса. — Сколько чего рука загребёт, по настроению… Хотя с пыльцой перебарщивать нельзя, не больше одной гранулы на чайник.
Чинара отпила глоточек, покатала на языке чуть горчащий, постепенно раскрывающую пряно-ароматно-цветочный вкус на языке. Проглотила.
— И как с таким подходом может получиться нечто настолько замечательное?
— Вот поэтому ты и не художник! — ухмыльнулась Лисса. — Мы — существа стихийные.
— Кстати, об этом, — Чинара даже отставила чашку. — Я как раз пришла к тебе как к художнику.
— М? — вопросительно изогнула брови Лиссандра.
— Хочу заказать тебе портрет. Свой. Даже два: один парадный, для гостиной, второй поменьше, неофициальный, для моих комнат.
— Именно мне? Я, конечно не против на тебя поработать, но вообще-то в Спотто есть и более опытные художники, специализирующиеся как раз на портрете.
— Это ты о тех, что сидят со своими планшетками на улице? — пренебрежительно выпятила нижнюю губу Чинара.
— Вообще-то нет. Хотя и среди них есть талантливые ребята.
— Но мне нужна именно ты, а о своей низкой квалификации можешь даже не заговаривать. Я видела портрет Кайрена.
Ещё ни разу Чинаре не приходилось вести переговоров, расхваливая собеседника и, тем самым, самой повышая ставку. Но она уже начала привыкать к жизни в вымороченной, вывернутой действительности, где всё не так, как она привыкла.
— Он тебе его показал?
— Со скрипом.
Дом согласно иронически скрипнул — до этого момента он не вмешивался в их разговор.
— И что его сподвигло? Насколько я знаю, он собирался скрывать его ото всех.
— Кайрен бы может быть так и сделал, но после того, как он повесил на стену свой портрет, Дом принял его. Меня он, в общем-то признал Хозяйкой, но мне каждый раз приходится настаивать на своём Праве, а это выматывает. Мы с кузеном посидели, вспомнили череду портретов по всем стенам и решили, что это имеет какое-то значение, может быть Дом таким образом знакомится со своими жильцами и начинает воспринимать их как часть себя.
Она замолчала, чтобы сделать очередной глоток потрясающе вкусного чая, который уже начал остывать, а это было неправильно.
— Продолжай, — предложила Лисса и потянула к себе этюдник. Один из многих, раскиданных по всему дому.
И Чинара продолжила. О трудностях Хозяйки живого дома, который артачится, не хочет до конца её принять. Да ладно, ей самой он ни разу не причинил прямого ущерба, но вместе с собой Чинара поселила двоих мужчин, а ещё и делегации гостей принимать приходится и с ними бывает далеко не всё гладко. Особенно тяжело дался визит матрон соседних Холмов, далеко не все происшествия удалось представить досадными случайностями. Она говорила и говорила, а в альбом Лиссандры ложились линия за линией и на белой бумаге появлялся тонкий профиль молодой женщины, немного нервной и взвинченной, но в целом приятной. И с последним словом послышался треск отрываемой бумаги, и на стол перед риманкой лёг лист с собственным её графическим изображением.