Желание личной веры
Бывает встретишь человека, и думаешь: "Вот это точно мой!", а в другой раз и отвернутся можешь, чтобы освободить себя от нежелательного знакомства. Встреча с Идальго для меня была и первым и вторым. Когда в наш класс зашёл почти двухметровый брюнет весьма симпатичной наружности, внутри меня дрогнуло все, а где-то, кажется, даже что-то разбилось. Возможно, некая дама внутри меня, тонкой душевной организации, не вынесла сего образчика красоты и обворожительности, и, выронив хрустальную вазу из рук, вслед за ней рухнула в спасительный обморок. Одним глазом, правда, косила за желанным объектом: упустить его из виду было бы большой глупостью, а глупостей она в себе не терпела.
Ещё большей глупостью было бы отодвинуть себя как можно дальше от привлекательного исполина и сделать вид, что ничего существенного во мне не происходит. И это не я сейчас шестым чувством отслеживаю его перемещения в классе, улавливаю низкие вибрации мужского голоса, от которых мурашками сворачивается кожа и волны удовольствия окатывают меня изнутри. И, всё-таки, эти глупости весьма неглупая дама во мне совершила. И месяца два я исправно держала себя на расстоянии с Идальго. К слову сказать, сам он тоже особо не инициативничал в мою сторону, довольствуясь всеобщим внимание ребят в классе. В те редкие мгновения, когда нам все же приходилось соприкасаться в учебных разговорах, во мне неизменно замирала активная бойкая я, и фразы буквально выцеживались по капле вместе с тоннами тягучего смущения. А после весьма короткого диалога брошенные ему наотмашь слова изматывающей до тошноты каруселью кружили внутри меня, истезая своим несовершенством.
И все бы так и продолжалось, если бы в один из дней Идальго не подошёл ко мне и не предложил, обжигая своим вниманием, вместе подготовиться к предстоящей зачётной неделе. "Почему со мной?!" - волной ужаса пронеслось у меня в голове. И тут же теплым дыханием ответило: "Соглашайся, не будь дурой!". Вообще рядом с этим высоченным господином я себя ощущала на всю палитру красок: от той самой дуры до тоненькой дюймовочки, потому как, наверное, впервые мои метр семьдесят пять роста проживались мной крохотными и абсолютно правильными. Раньше мне приходилось длинным колом торчать среди сверстников, изрядно комплексуя и оттого усиленно вжимаясь в плечи. Сейчас же хотелось распрямиться во весь размах и тянуться ещё и ещё выше.
К нему приятно было тянуться.
С ним вообще было приятно.
Поэтому бубня какую-то невнятину, я все же согласилась, открыв для себя тем самым многолетнюю череду встреч с человеком, понятным до дрожи моей душе и запретным до острой болезненности в области сердца в силу его несвободы: уже тогда он определился со своими приоритетами, и я в них вписывалась, но на тех условиях, которые никак не подходили мне. Этой несуразной композицией мы и встречались время от времени, скармливая друг другу самые разные переживания, впечатления и наслаждения, оставаясь, как могли, честными и искренними в своей привязанности.
На одной из встреч, облокотясь на стол и прогуливаясь своим искрящимся взглядом по мне, Идальго сказал: "Ты такая красивая!", а я взяла и поверила. И сотни жемчужно-белых мотыльков устремились наверх, щекоча мои внутренности сверкающими крылышками. И вместе с их крыльями я расправляла свои.
В другой раз, прогуливаясь по парку, из меня вылетело жалобное: "Хочу на ручки", и в следующий миг меня уже бережно качали крепкие горячие руки нежного великана, а я впитывала каждым сантиметром тела восхитительное счастье быть в надежных руках человека, которому веришь.
Ему я верила. Странно, необъяснимо, но изначально верила. И вместе с ним начала верить и себе. Да-да, так бывает, что ты можешь верить кому угодно, но вот себе отказываешь в этом фундаментальном чувстве существования. Как по мне, это не приговор, и здесь главное - вовремя опомниться и вернуть себе желание личной веры.
У меня получилось.
Отдельно этому поспособствовала очередная наша встреча с Идальго. В конце рабочей недели мы заседали в ирландском баре, потом в английском пабе, затем было что-то ещё, не особо отложившееся в моей памяти. Она, то есть память, была поглощена впитыванием новых ощущений рядом с повзрослевшим Идальго, детально прислушиваясь и высматривая, а главное, фиксируя все на страницах нашей истории. Очнулась я, как и память, в тот момент, когда ароматный язык мужчины прицельно исследовал в горячем поцелуе мой рот. Тело горело от желанных столько лет прикосновений, душа срывалась с цепей долговременного воздержания... И тут свербящая мысль, охолонившая мой осоловевший больше от происходящего, нежели от выпитого, организм, прошила меня навылет. Что я делаю?! С кем?! С ним?! У него же семья!