ГЛАВА III
Войновский пил прямо из бутылки, а Стайкин прыгал вокруг стола и прихлопывал в ладоши:
— Пей до дна, пей до дна.
Вино было темное, терпкое. Войновский допил бутылку и с размаху швырнул ее в угол, под стеллажи. Стены заходили ходуном в глазах Войновского, потом неохотно встали на место. Подвал был большой, мрачный. Две стены сплошь уставлены бутылками, у третьей стояли бочки. Тусклый свет проникал из узких окон, забранных решетками.
— Выпьем за воскрешение из мертвых. — Борис Комягин налил в кружку и протянул ее Войновскому. Они чокнулись.
— За день рождения. Бей гадов! — суматошно выкрикивал Стайкин.
Три солдата в углу играли с лохматым серым пуделем — показывали ему куски колбасы, и пес делал стойку.
Шестаков подошел к стеллажам, выбрал бутылку с этикеткой поярче и направился к Маслюку, который сидел у стены на ящике.
— Ты зачем в меня стрелял? — спросил Шестаков, подсаживаясь на ящик.
— Кто же знал, что вы там сидите?
— На одно деление ниже — и аккурат в нас.
— У меня рука твердая. — Маслюк сжал кулак, вытянул руку, повертел ею, внимательно разглядывая кулак со всех сторон. — Я в немца стрелял.
— Выпьем, — сказал Шестаков, открывая бутылку.
Они по очереди отпили из бутылки. Шестаков крякнул.
— Коньяк, — сказал он и поставил бутылку в ногах.
— Коньяк? Давай сюда. Ефрейторам коньяк не положен. — Стайкин подскочил к Шестакову, схватил бутылку.
— Тише вы. Выгоню! — крикнул Комягин из угла, он сидел там с Войновским за низким дощатым столом.
— Фриц, ко мне, — говорил Стайкин, зажав бутылку под мышкой и подступая к собаке. Пес забился под стеллажи. Стайкин поставил бутылку, схватил автомат, принялся шарить стволом под полкой, выманивая собаку.
— Оставь оружие, — снова крикнул Комягин. — Оставь, тебе говорят.
— Собак убивать нельзя, — сказал Шестаков. — Потому как человек без собаки может, а собака без человека нет, не может.
Стайкин бросил автомат, подбежал вприпрыжку к Шестакову.
— Нельзя? — выкрикивал он, выпятив губы и выпучив глаза. — А людей убивать можно? Человека можно убивать, я тебя спрашиваю? Ответь мне по-человечески.
— Садись. Покурим, — Шестаков протянул Стайкину пачку сигарет.
— Осваиваешь? — Стайкин взял сигарету, присел на корточки.
Два солдата укладывали бутылки в мешок. Потом один взвалил мешок на плечи другому, и оба пошли к выходу. Дверь со стуком распахнулась, солдаты остановились. В блиндаж вошел Ельников. Он был без каски и без автомата. Солдаты с мешком молча отдали честь, прошли мимо Ельникова.
— Так, так, — сказал Ельников мрачно. — Пируете? В разгар боевых действий?
— Передышка, — сказал Войновский.
— Так, так. И солдаты с вами? — спросил Ельников. — А ну, наливай тогда и мне.
— Милости прошу к нашему шалашу, — Комягин сердито крикнул в угол: — Проскуров, подай покрепче!
Проскуров притащил бутылки, Комягин выбрал одну и принялся наливать в кружки, хмуро поглядывая на Ельникова.
— Мне не надо, — попросил Войновский.
— Пей, — сказал Комягин.
Они чокнулись и выпили. Потом Ельников налил из другой бутылки и залпом выпил вторую кружку.
— Собак убивать нельзя, — продолжал Шестаков в углу. — А человека, выходит, можно. Человека можно убивать, топить, жечь, душить, морозить — он все вытерпит.
Офицеры у окна раскрыли новую бутылку. Комягин поднял кружку:
— Выпьем за тех, кто остался на льду.
— За Клюева, — сказал Ельников. — Майор меня понимал. Нет его, и меня не стало. Принимай теперь мою роту. — Ельников кивнул Войновскому.
— Мне не надо, — сказал Войновский. — Я не могу пить. Не могу командовать.
— Пей. Приказываю. Я твой командир и за тебя отвечаю.
Глаза Комягина сделались вдруг испуганными.
На пороге стоял капитан Шмелев. С бесстрастным лицом он внимательно разглядывал подвал. Руки лежали на автомате. Позади — Обушенко, Джабаров.
— А-а, товарищ капитан. — Комягин натянуто заулыбался. — Милости прошу...
— Отставить. — Шмелев сделал шаг от порога, потом шаг в сторону, к стеллажам, где плотно стояли бутылки, — резкая автоматная очередь разорвала тишину подвала. Шмелев стрелял прямо с живота, ведя стволом вдоль полок. Он бил до тех пор, пока не кончился магазин. Стало тихо; только звенело, падая, битое стекло, лилось на пол вино да собака скулила под стеллажами.
— За что, комбат? — с отчаянным лицом Ельников встал из-за стола и двинулся к Шмелеву. — За что солдату погулять не даешь? Он завтра умрет, а сегодня он погулять хочет. За что не даешь?