— Мне все ясно, — сказал капитан Хуммель, твердо глядя на генерала. — Мой батальон уже сосредоточен в устье Шелони и готов к маршу.
— Запомните, капитан, — проговорил Буль. — От вас будет зависеть судьба армии. Я хочу, чтобы вы хорошо поняли это. Если они не хотят оставить берег, закопайте их там. Сделайте им райскую жизнь, капитан.
ГЛАВА VI
— Хорошо живешь. — Капитан Мартынов оторвался от карты и оглядел блиндаж. — Все понятно, отсиживаешься.
— Пришел бы засветло, послушал бы, как мы тут хорошо живем...
— А тишина-то какая, — продолжал Мартынов. — Как на даче. Конечно, ты теперь отсиживаться будешь, а я должен твои грехи замаливать.
Шмелев почувствовал себя неловко под пристальным взглядом Мартынова и виноватым за то, что он отсиживается в блиндаже, а Мартынов скоро уйдет отсюда.
— Понимаешь, — Шмелев развел руками, — передышка.
— Какая по счету?
Передышка была недолгой, и она была последней. Впрочем, на войне каждая передышка может оказаться последней, и каждая пуля — последней пулей, и каждый вздох — последним вздохом. Но думать так на войне нельзя, иначе воевать было бы просто невозможно.
— Понимаешь, капитан, — говорил Шмелев, — оборона у них оказалась крепкая. Мы на льду, а они в земле. У них блиндажи, да еще с рельсами. Даже самолеты не могли их достать в этих блиндажах, а мы бились как рыба об лед. Одиннадцать раз поднимались...
— Зато теперь у тебя благодать. Теперь у тебя никаких забот.
Снаружи не доносилось ни одного звука. Впрочем, пока это обстоятельство не вызывало особых тревог у Шмелева, хотя он то и дело ловил себя на том, что слушает эту напряженную тишину.
— Воевали культурненько. — Мартынов снова оглядел блиндаж. — Это они умеют, сволочи.
Они сидели в блиндаже майора Шнабеля. Над столом горела яркая лампочка, питавшаяся от аккумулятора. Ящики письменного стола были раскрыты и выпотрошены. На полу валялись мятая бумага, гильзы, немецкие ордена. За ширмой виднелись две кровати, покрытые коричневыми одеялами. У ширмы лежал на боку ночной горшок, выметенный из-под кровати. На стене тикали ходики; гиря опустилась и свисала чуть ли не до пола. Картинки на стенах были дорисованы в разных местах красным карандашом. Портрет Гитлера Джабаров сорвал, чтобы растопить печку.
— Умеют, сволочи. С теплой уборной. — Мартынов усмехнулся и посмотрел на ночной горшок.
— Тоже с рельсами, — сказал Шмелев, задвигая ногой горшок под кровать. Он стоял босиком, в стеганых штанах, в гимнастерке без пояса. Валенки сушились у печки. Мартынов был в свежем маскировочном халате, на поясе — гранаты и пистолет. Только шапку он снял и откинул капюшон халата за спину. Автомат лежал на кровати.
— Четыре наката бревен и рельсы, — сказал Джабаров.
— Тогда все ясно. Из такого блиндажа тебя теперь век не выкурить. А мне твою кашу расхлебывать. Постой, постой. — Мартынов нахмурился и уставился в потолок. — Какие рельсы? Откуда? Ты что городишь? — Он строго посмотрел на Джабарова, возившегося у печки.
— Даже думать об этом боюсь, — подтвердил Шмелев. — Почти половина всех блиндажей на берегу усилена рельсами. После второго наката — слой рельсов. Крепость необычайная. Немцы весь день долбили и разбили только один блиндаж. А ведь им все координаты известны...
— Интересно. Весьма. Откуда они их взяли?.. — Мартынов посмотрел на Шмелева и усмехнулся: — Вот видишь, какой ты добрый хозяин: еще одну загадку мне загадал. Ну что ж, Мартынову не привыкать. Мартынов для того и существует, чтобы клубки распутывать да чужие грехи замаливать. Нечего сказать — кашу заварил. Специально для Мартынова.
— Я хозяин добрый, — согласился Шмелев, доставая бутылку. — Еще кое-чем угощу.
— Освоил? Со мной осторожней. А то раскисну тут, и мне уходить отсюда не захочется. Вот валенки сниму, как ты, и разлягусь на кровати. — Мартынов резко повернулся к столу: — Повторим? Для верности.
Они склонились над картой, расстеленной на столе. Мартынов вел карандашом по карте и приговаривал: «Здесь, здесь, потом сюда, выходим к речке — и сюда». Карандаш дошел до того места, где извилистая голубая линия Псижи пересекалась с прямой черной линией железной дороги — там, у моста, был разъезд. Мартынов перечеркнул мост крестом, карандаш сломался. Грифель отскочил в сторону и скатился на пол. — У, черт, — выругался Мартынов.