— Смотри, — сказал Шмелев, — на левом берегу насыпь, а на правом насыпи нет. Значит, правый берег с обрывом.
— Если насыпь, значит, быки высокие. — Мартынов принялся чинить карандаш финским ножом.
— Зачем тебе быки? — спросил Шмелев.
— Если подорвем быки, то это трое суток, не меньше. Даже если они ремонтный поезд вызовут. А мне задано двое.
— Двое суток? Почему двое? Говори.
Мартынов посмотрел на Шмелева и пропустил его слова мимо ушей.
Шмелев сложил карту, передал ее Мартынову. Джабаров подошел к столу, поставил дымящуюся сковороду, потом принес два стакана.
— Задабриваешь? — Мартынов налил в стаканы. — За твоего Александра Невского. Чтоб не последний.
— Спасибо за добрую весть.
— Ты в блиндаже сидишь, — сказал Мартынов, — и орден у тебя уже в кармане. А мне твою работу делать. Справедливо?
— Нет, — Шмелев вдруг не выдержал. — Несправедливо. Ты пришел сюда на готовенькое, а потом сделаешь свое дело и опять уйдешь на тот берег. А нам дорогу держать, пока здесь хоть один человек останется.
— Кто тебе сказал? — Мартынов быстро посмотрел на Джабарова. — Разве я тебе что-нибудь говорил?
— Нет. Я сам все знаю.
— С самого начала знал?
— Нет. На льду, ночью, перед последней атакой узнал. И тогда понял, что нам отсюда не уйти — надо брать.
— Ох, и силен, — сказал Мартынов, ставя стакан. — Где раздобыл?
— Французский коньяк Камю, — сказал Джабаров, — наш капитан немецкого не любит.
— Не знаю только — когда и где? — сказал Шмелев.
Мартынов снова посмотрел на Джабарова.
— При нем можно. Говори, — сказал Шмелев.
— А я и сам не знаю. — Мартынов опрокинул стакан в рот и принялся хватать куски мяса со сковороды. — Знал, да забыл. Я к немцу в зубы иду. И память потерял: когда, где, сколько дивизий — ничего не помню. Хоть убей — не помню. Всю память отшибло.
— Тогда я скажу. Завтра утром. На севере. Там будет главный удар. А наша задача — отвлекать силы...
Мартынов усмехнулся:
— Недаром тебе Александра Невского дали. Полководцем сразу заделался. А мне теперь твои грехи замаливать. — Мартынов посмотрел на часы: — Десять. Мои ребята ждут.
— Посты я предупредил.
— Кто там — Якушкин?
— Яшкин, — сказал Шмелев. — Младший лейтенант.
Мартынов встал, поправляя ремень на поясе, взял с кровати автомат. Он был свежий, чисто выбритый, подтянутый — полный сил и весь готовый к тому делу, на которое шел. Он уже не шутил, глаза стали узкими, злыми.
— Желаю оставаться, — сказал он, пристально глядя на Шмелева.
— Желаю и тебе.
Мартынов шагнул к двери и толкнул ее ногой. Мелькнула черная непроглядная темь. Дверь глухо захлопнулась. Лампочка над столом качнулась, тени забегали по стенам. Вот так, один за другим, нескончаемой чередой уходят живые. И надо только заглянуть в последний раз в их отрешенные глаза, чтобы увидеть там то, куда они ушли. Они уходят и уносят с собой свои мечты и печали, ожидание и верность, гордость и страх — все, что было с ними, пока они не ушли. А потом дверь захлопывается. Ушла лодка, упал снаряд, просвистела пуля — и дверь захлопнулась. Те, кто вышли в эту дверь, не возвращаются назад — дверь захлопнулась плотно и навсегда. Человек ушел.
Шмелев подошел к двери. Кто-то сильно рванул дверь из рук. На пороге стоял Обушенко, за ним Стайкин.
— Фу ты! Напугал, — лениво сказал Шмелев, почесывая поясницу.
Обушенко бросил автомат на кровать.
— Обошел все боевые порядки. Закопались по всему фронту. Дерябин привез боеприпасы — последний рейс. Послал за старшиной. Скоро приедет с обозом.
— Как там Яшкин? — спросил Шмелев.
— Молодцом. Политрук у него замечательный. Двенадцать человек в партию подали.
— Не много?
— Перед смертью — не много.
— Вот видишь, какой из тебя комиссар получился. Я же говорил.
— Поздравить надо нашего капитана, — сказал Джабаров.
Обушенко вопросительно посмотрел на Шмелева.
— С орденом Александра Невского, — добавил Джабаров.
— Серго! Дай лапу...
Джабаров достал из мешка новую бутылку, и они выпили, стоя у стола. Шмелев подошел к кровати и сел.
— Как немец?
— Тихо. Ракеты бросает. А снаряды экономит.
— Тишина на войне — это непорядок, — сказал Шмелев. — Надо усилить берег. Перебрось туда еще один взвод. К Войновскому. На правый фланг.
— Ложись, не волнуйся. Мне все равно наградные писать. А ты спи.