– Когда вернётся Вубран?
– Через два часа.
– Тогда не будет тратить время попусту, – подтверждая сказанное, неистового впился в губы поцелуем. Его язык властвовал, подчинял, дарил наслаждение. Одна ладонь продолжала удерживать голову, вторая опустилась по спине вниз, забралась под платье и сжала ягодицу. Горрд прорычал в рот, – я очень скучал и требую от моей Оландир исполнения всех моих желаний, – и стремительно направился в спальню.
Горрд аккуратно уложил поверх покрывала и потянул за ленту платья. Его голодный взгляд был прикован к постепенно открывающейся шее, ключицам и груди. Обхватив ладонями грудь, несильно сжал, тяжело задышал, наблюдая как я выгибаюсь ему навстречу и наконец-то, наклонившись, обхватил сосок губами, перекатывая между пальцами второй. Мой глубокий стон подхватил лёгкий ветерок, прохладой коснувшись наших разгорячённых тел.
– Я очень скучал, – прошептал Горрд. Оторвавшись от груди, его руки быстро расстегнули ремень штанов.
Проникновение было яростным, глубоким, невероятным. Вапиганай, накрыв меня своим телом, губами словил вскрик удовольствия от удивительного единения. Его безумные, сильные движения бёдрами дарили необыкновенное наслаждение от власти над этим невероятным инопланетянином. Маленькая искра, зародившаяся внизу живота, с каждым толчком грозила перерасти в пламя, накрывающее блаженством.
Пилик! Пилик! Пилик!
С некоторых пор этот звук, что будил меня каждое утро, стала ненавидеть. Не открывая глаз, спустила ноги и села на постели. Сгорбившись, потёрла ладонью грудь. Как всегда, просыпаясь, чувствовала опустошение внутри, словно, там, в сновидениях, каждый раз оставляла что-то важное и необходимое. Глубоко вздохнула, готовясь к новому тяжёлому дню.
Подтянула к себе ненавистные “ходульки” и, засунув в них ноги, зафиксировала по бокам застёжки, так чтобы материал плотно прилегал коже и жёстко фиксировал ногу внутри. С помощью костылей поднялась и походкой больного церебральным параличом доковыляла до санузла. Устало плюхнулась на унитаз, но с улыбкой на губах. Пот ручьями тёк по спине и лицу, словно я не пять метром прошла, а, как минимум, марафон пробежала, и это обнадёживало. Справившись с делами первой необходимости, вздохнула и подошла к умывальнику. За время, прошедшее с того дня, как пришла в себя, привыкла к странного вида инопланетянам, окружавшим меня. Чуть позже узнала их название – матибы. К технике и медицине за пределами земных возможностей свыкнуться тоже пришлось. Только к собственному виду привыкнуть никак не могла.
Из зеркала на меня смотрела лысая, без бровей и ресниц, с синяками под глазами, наполненными усталой обречённостью, но с лёгкой улыбкой, молодая женщина. Сейчас меня с лёгкостью можно было спутать с парнем, от моего второго размера груди почти ничего не осталось. Да и тело, обтянутое бледной слегка синюшней кожей, даже у меня вызывало лишь одно желание – пожалеть. А ещё тонкая ткань скрывала два безобразных шрама: один – между грудей, а второй – на три сантиметра ниже пупка.
Рука потянулась к грудине и потёрла, будто это поможет избавиться от пустоты, что накатывала каждый раз после пробуждения. Мои сны. Сперва они пугали. В них не было Вити, а были двое: странные, непонятные, невероятные. Но когда каждый день наполнен болью, когда силы на каждое движение приходиться выгрызать, эти сны, наполненные теплом и лаской, стали необходимостью. Созданные моим подсознанием, надо только вспомнить автора, благодаря которому в голове возникли образы инопланетян, таких не похожих на землян, главное, с ними мне было хорошо. В каждом касании одного чувствовала обожание, а в напряженном взгляде второго – жажду обладания. Меня не пугали ни их наросты на лице и теле, ни глаза с непривычным звёздным зрачком. В снах не было стеснения, я с радостью отдавалась их рукам и губам. Ласки становились откровеннее, я позволяла им того, что никогда не делала с Витей. Была открыта, быстро загоралась и горела от переполнявшей страсти в их руках. Спустя время эти сны стала ненавидеть, каждый раз, когда я была готова взлетать на вершину удовольствия реальность вмешивалась, пробуждая. И не было ни мятых простыней, ни часто бьющегося сердца, от пережитого, была тоска, раздирающая сердце и душу.