— Протокол? — спрашиваю, хотя знаю ответ.
— Протокол, — говорит он. И разминает пальцы — привычка, когда злится. — Совместный дебрифинг. Раийцы хотят лично заслушать ключевых свидетелей. И ты — ключевая.
— Я едва держусь на ногах, — честно. Слова расползаются внутри как тёплый мёд, но в них нет ни грамма жалобы. Констатация факта — моя самая любимая форма агрессии.
— Я знаю, — он опускает взгляд на мои бинты. — Я попытался отложить. Но без них мы бы до сих пор чистили палубы от «Железных Псов». Мы привязаны к их операции.
— Поняла, — закрываю глаза. Сразу же всплывает голос. Чистый. Властный. «Гражданские, держитесь. Мы идём». Тогда он вошёл в меня током, вышиб из беспамятства. Тело помнит эту вибрацию лучше, чем помнит боль. От одной памяти пальцы на простыне сжимаются сами.
— Алина? — Илья всё ещё здесь. — Слышишь меня?
— Слышу, — открываю глаза. — Сорок минут хватит, чтобы превратить меня в образец выносливости?
— Двадцать на тебя, двадцать на переход, — он смотрит на часы. — Медик?
Тот же серый медик появляется как по вызову, проверяет катетер, щёлкает чем-то невидимым на моём браслете. В плечо мягко вливается ещё одна волна тепла — анальгетик. Мир отодвигается на пол-пальца.
— Движение — через пятнадцать минут, — тихо говорит он. — Я поставлю экзоподдержку на плечо, чтобы не рассыпались швы.
— Слышала, — шевелю пальцами правой руки. Левая — чужая, ватная. — Илья, где мои вещи?
— В мешке, — отвечает и подаёт тканевый пакет с эмблемой корабля. Тяжёлый. — Я выбросил половину. Тебе сейчас не нужны сувениры с «Пилигрима».
— А мои штаны и ботинки — сувениры? — приподнимаю бровь. Он вздыхает — и вытаскивает. Нейтральные, служебные, как я люблю. — Спасибо.
Пока медик возится с экзоподдержкой, я делаю то, что всегда делаю, когда нужно прийти в себя: считаю дыхание. На четыре — вдох, на шесть — выдох. Слежу за звездами пыли в луче света. Проверяю собственные запасы: вода — мало, сила — пунктиром, воля — как всегда, железо.
— Как они? — спрашиваю, и он понимает, о ком я. — Лео, Кира, остальные?
— Живы, — Илья кивком показывает на дальние койки. — Трое в лёгком, один в среднем, без угрозы. Того, кого потеряли на лестнице, зовут Арджун. Я поговорю с его женой.
Меня на секунду перекашивает — не от боли. Имя даёт вес тому месту в моей памяти, которое я старалась держать пустым. Я киваю.
— Я поговорю тоже, — говорю. — Но позже.
Медик крепит фиксатор. Плечо словно взяли в жёсткую ладонь и перестали трясти. Его ладони пахнут мылом и металлом. Он проверяет застёжки, вешает на меня тонкий тёмный плащ — что-то вроде одеяла-куртки, чтобы я не выглядела как кусок мяса в бинтах.
— Встаём, — Илья подаёт руку. Я делаю вид, что не замечаю, и ухожу из-под его опоры, упираясь в матрац. Выдыхать не забыть. Под ногами — прохладный линолеум. Гравитация в норме, но пол качает, как после долгого лежания.
— Дойдёшь? — он спрашивает, как командир у командира.
— Дойду, — отвечаю, как равная.
Мы идём. Медблок «Громова» — коридор в белых панелях, серые двери с зелёными полосами доступа, мягкие тактильные метки на полу под носками ботинок. Тихие робо-санитары полируют воздух светом. На посту — дежурная в форме с аккуратно заколотыми волосами. Она кивает Илье, на меня смотрит исподлобья: невыспанный интерес и уважение к выжившим — странная смесь, но я привыкла.
В коридоре корабля жизнь идёт. Два рядовых гасят разговор при виде капитана. Кто-то толкает сервисную тележку — запах горячего металла и пластика. Пульс корабля — низкое басовое урчание — проходит по костям. Я ловлю себя на привычном считывании: камеры на углах, аварийные ниши, расстояние до ближайшего люка. Инстинкты — мой лучший экзоскелет.
— Илья, — говорю, когда мы сворачиваем к лифту. — Не пытайся решить за меня. Ни сейчас, ни потом.
— Я не… — он глотает слово и стирает складки со лба. — Я пытался. Отец на связи. Скажет что-то умное.
— Надеюсь, — я усмехаюсь. — Его «что-то умное» обычно звучит как «делай, что должна».
— Потому ты моя сестра, — бурчит. Лифт открывается беззвучно. Металлическое нутро, зеркальные панели. Мой бледный профиль с повязкой и жёсткими глазами смотрит на меня из четырёх отражений. Милое зрелище.
— Готова? — он спрашивает, когда двери зала для совещаний оказываются перед нами. Белые, без ручек, только тонкая полоса индикатора.
— Всегда, — говорю. И чувствую, как внутри у меня шевелится не страх и не злость. Ожидание. Как перед прыжком из шлюза: земля далека, а ты всё ещё делаешь шаг.