— Контроль противника за камерой? — коротко.
— Видела два переносных шарика-наблюдателя, питались от короткого импульса, запись — фрагментарная. Похоже, не доверяли. Ставили на шум и страх.
Он едва заметно кивает.
— Источники информации о планах противника? — вопрос в точку.
— Технический туннель под нами, магистральный кабель связи, — отвечаю, и на секунду вспоминаю холод металла под щекой, когда слушала корабль. — Сняла решётку, легла, приложила ухо. Через корпус слышно. Командир «Псов» кричал в общеканал, что начнёт выбрасывать заложников в космос по одному в час, если не найдут техника с биодоступом к двигателю. Судя по всему, полный контроль над системами они так и не получили.
Я ощущаю, как у Ильи напрягается плечо. Его пальцы сжимают подлокотник. Он молчит — правильно делает.
— Характер ваших ранений, — голос маршала не меняется. Взгляд — на долю секунды в сторону моего плеча, но без задержки, будто по регламенту.
— Плазма с близкой дистанции, — перечисляю ровно. — Плечо — прямой, по касательной от ключицы вниз, без костных. Бок — рикошет, удар под ребро, поверхностно. Кровопотеря средняя. Очищено, перевязано, фиксация стоит.
— При эвакуации гражданских вы шли впереди или замыкали? — уточняет.
— Впереди и на разворотах — замыкала, — говорю. — Лео — парень из нашей группы — держал второй ряд. Я распределила так: сильные по краям, слабые и ребёнок — центр. На каждом повороте проверка, на открытом участке — скорость.
Слова текут легко — это моя территория. Он слушает так, будто сопоставляет мой голос с картой в голове.
Илья впечатывает свою реплику почти без интонации:
— В рамках протокола обмена данными мы передадим записи со шлем-камер и внутренние логи. Ожидаем взаимной полноты.
— Обеспечим, — отвечает маршал, даже не глянув на своего офицера связи. Контроль у него абсолютный — как у человека, который привык, что слово — приказ.
Под столом его рука на мгновение разжимается — и снова сводится в кулак. Костяшки — фарфор под коричневой кожей. Я наблюдаю за этой непроизвольной честностью с странным облегчением: то, что бьёт в мои жилы, не только моё. Он держится так же отчаянно, как и я.
— Я отдавал в эфир приказ для гражданских, — он произносит чуть медленнее, чем до этого, как будто взвешивает. — «Гражданские, держитесь. Мы идём». Вы слышали?
Эхо этих слов проходит по мне, как наждаком — не больно, а до живого.
— Слышала, — говорю. И, прежде чем успеваю отвернуть фразу, добавляю спокойно: — Это сработало.
Он почти незаметно сглатывает. Я замечаю это только потому, что сейчас считываю его так, как читают индикаторы перед прыжком. Рядом адъютант фиксирует мои слова, Илья дышит слишком размеренно — держит себя, как и он. Комната слушает.
Пауза — две секунды, не больше. Он снова безупречен:
— Этого достаточно. Благодарю. Протокол соблюдён. Дальнейшие обмены — через офицеров связи. Мисс Руднева, — впервые в этой беседе слышу в его голосе оттенок не приказа, а выбора, — рекомендую пересмотреть перевязку у нашего хирурга по плазменным травмам. Компетенции — на уровне.
— У нас — тоже, — чуть жёстко вставляет Илья. Это — про территории.
На миг воздух в помещении меняет давление, как при сдвиге обшивки — два поля встречаются, проверяют друг друга на прочность. Я вклиниваюсь между ними голосом-ножом:
— Благодарю. Я приму лучшее из доступного. По согласованию капитанов.
Маршал кивает. Очень коротко — ровно столько, сколько нужно, чтобы не спорить и не уступать. Стул легко скользит назад — тихий звук резины по полу. Он поднимается. И на долю секунды его взгляд снова ловит мой. Там нет «ничего лишнего». Но резонанс — есть. Без разговора. Без обещаний.
Он разворачивается и уходит. За ним — двое в чёрном. Дверь закрывается.
И в тот же момент — физический щелчок. Будто кто-то взял и перерезал тонкую, до этого невидимую струну, натянутую от моего солнечного сплетения куда-то за стену. Нить оборвалась. Пустота заполняет грудную клетку неожиданной тяжестью. Меня качает.
Я держусь за край стола. Костяшки белеют — мои, не его. Воздух во рту — как после спринта. На секунду мне кажется, что я сейчас вывернуся из собственного тела, если не сяду глубже. Я зажмуриваюсь и считаю: вдох на четыре, выдох на восемь. Мир возвращается с задержкой.
— Что это было? — Илья шепчет, но его шёпот тяжёлый, как падение гайки на металлокаркас.