— Путешествия, — продолжаю. — Могу ли я уехать одна? К отцу, на базу, на край света.
— Можешь, — коротко. — По протоколу безопасности твоего Дома — с маяком и каналом связи. Никто не может тебя удерживать. Никто не может сопровождать без твоего «да». Это фиксировано в кодексе. Если я или любой другой попытаемся — суд и штраф. Для меня — ещё и потеря команды.
Я чуть склонила голову. Знаю, как дисциплина держится, когда у начальства есть, что терять.
— Вооружение, — спрашиваю. — Я — не «мирная». Я хочу носить.
— Носишь, — без паузы. — Лицензия переоформляется на Дома, но право — твоё как гражданки. Здесь нет конфликта. На борту — по правилам корабля. На земле — по закону города. Я готовлю допуск. И учёт — только у тебя и у куратора безопасности Дома. Не у «мужа». Не у «маршала».
Я отмечаю галочкой. Кожа перестаёт чесаться от слова «чужие руки». Он ждёт, пока я не закончу писать, и только потом продолжает:
— Наследование, опека. Дети — принадлежат Дому. Закон признаёт твоё первичное право как матери. Ты же назначаешь опекунов из мужей — или вне круга — если с тобой что‑то происходит. Никто не может навязать тебе опекуна. Выход из союза — без штрафов, без «отработок». Протокол отзыва согласия — нажатием одной кнопки и фразой. Дом — остаётся твоим. Муж — уходит, если ты так решила. С уважением. Или с охраной — если он не понимает, что такое «уйти достойно».
— Ревность? — спрашиваю, не моргая. — Там, где больше одного — будет.
— Будет, — признаёт. — Для этого — семейный совет. Раз в месяц — обязательный, раз внеплановый — по твоему запросу или по сигналу одного из мужей. На совет часто зовут хранителя — не как судью, а как ухо. Всё проговаривается. У нас это не «позор». Это техника безопасности.
Я листаю дальше. Протоколы споров, медиаторы, сроки охлаждения — тридцать два часа на «не принимать решений в аффекте» — я хмыкаю. Люблю, когда закон знает про «аффект».
— Касты? — уточняю. — Можно ли приводить в Дом «не из ваших»?
— Можно, — кивок. — Дом — не казарма. Твоя воля — выбираешь человека, не табель о рангах. Единственный фильтр — хранители проверяют на склонность к насилию и экономическое хищение. Если красные флаги — советует не вводить. Решение всё равно за тобой.
— Имена, — говорю. — Моё имя останется моим?
— Да, — спокойно. — Ты можешь добавить «дома такая-то», можешь — нет. Я — ибн Сарим, потому что сын Сарима. Ты — не «жена ибн кого-то». Ты — Дом. Имя Дома — твоё.
Ни одной лишней патетики. Никаких «у нас женщины — богини». У богинь не бывает таких договоров. У людей — бывают.
— Я не хочу лекций, — говорю, когда он замолкает и даёт мне время подумать. — Мне нужна реальность. Не «у нас принято», а «вот это — так». И я хочу её увидеть. Раию. Не только твой корабль, где всё под тебе. Город. Людей. Дом не на картинках.
— Ты увидишь всё, — отвечает сразу. Не обещание, а план. — Я не приведу тебя только туда, где тебе будет небезопасно при твоих текущих ранах. Остальное — открыто. Увидишь рынок. Увидишь дом Хранителей. Больницу. Дом моей матери — если захочешь. И дома женщин, которые поведают то, что я не смогу сказать. Я не учу. Я предлагаю.
— И они будут говорить честно? — прищуриваюсь.
— Они — дома, — усмехается. — Они говорят так, как считают нужным, даже если это бьёт по моему самолюбию. Я переживу.
Я улыбаюсь краешком губ, стираю карандашом пометку «чужие уши» и пишу рядом: «свои уши».
Мы допиваем чай. Он убирает кружки так же спокойно, как говорил. В маленьких вещах нет сюрпризов: сначала вода, потом посуда в сушку, потом ткань в глиняный колокол — у них так сушат белые полотенца, впитывает запах пряностей. Я смотрю на его руки и думаю про мосты. Про то, что хороший мост — не тот, который красив, а тот, по которому безопасно ходят много лет.
Мой комм тихо вибрирует на поясе. Вибрация такая, как используют для системных уведомлений. Я смахиваю экран. На панели вспыхивает строка:
Курс подтверждён. «Аль‑Сакр»: переход на орбиту Раии. ETA: 08:00, завтра. Протокол посадки: «дом Алина» — статус гость высокого приоритета.
Я чувствую, как внутри всё делает полшага вперёд — как перед прыжком с перил в воду. Не паника. Готовность.
— Завтра, — говорю. — Хорошо.
— Завтра, — повторяет он. — И — всё.
Не «всё начнётся». Не «всё решится». Просто: «всё». Мне нравится этот глагол. Он не суетится. Он собирает.
Вечер плавно смыкается. Я ставлю карандаш в тетрадь, закрываю планшет. Он встаёт, не торопясь, прикладывает ладонь к груди. Я повторяю. Ритуалы — как поручни: держат до тех пор, пока не выйдешь на берег.